– Спасибо, голубчик, – сказала она, когда он окончил рассказ. – И простите, что отняла у вас время. Вы устали, а я не даю вам лечь. Пойду, пожалуй.

– Софья, вы исключительно жадная особа, – огорошил Бартенев.

– Спасибо на добром слове, – она удивленно сморгнула.

– Не за что, сударыня. Наслаждайтесь, – он улыбнулся, а вслед за ним – вот чудо – и Софья.

– За что ж такая клевета?

– Вы умолчали о родовой волшбе приносить удачу, – Бартенев крепко сжал ее пальчики. – Мне бы она пригодилась.

– О, мон дьё, – она усмехнулась. – Заберите все.

Не дожидаясь его согласия, сотворила знак везения и послала Бартеневу, тот замер, пошевелил плечами и кивнул:

– Вот теперь все получится. Не знаю как, но чувствую, что смогу.

– Я бы отдала вам удачу там, у колодца. Не хочу, чтобы вы отморозили нос и уши.

– И как всегда не подумали о себе, – попенял он, глядя в ее глаза.

– Мне не поможет, поверьте. Пробовала и не единожды, – она вздохнула и привалилась к спинке дивана. – Сударь, неприлично сидеть ночью наедине с мужчиной. Вы еще и за руки меня держите. Позор ужасный.

– Очень вовремя вы вспомнили о своей репутации, Софья Андревна. И к месту. Однако не отчаивайтесь, я покрою ваш ужасный позор, – Бартенев шутил, но барышня видела его серьезный взгляд. – Обещаю, что возьму вас в жены, если останусь в живых.

Софья вздрогнула и поспешила встать с дивана. Она старалась не показать Алексею своей растерянности, спрятав волнение за шуткой:

– Вы не сможете прожить со мной и дня, Алексей Петрович. Станете придираться и ворчать. Помнится, вы называли меня неуемной стихией и сетовали, что не выносите хаоса.

Бартенев поднялся и подошел ближе:

– Стало быть, придется жить с этим проклятием, – он покорно покивал. – Иных возражений нет?

– Очень даже есть, сударь, – Софья отчего-то испугалась его темных глаз, в каких билось нешуточное пламя. – Я не давала вам согласия. Станете принуждать?

– Стану, – он сделал еще один шаг и встал так близко, что Софья опять почувствовала его аромат, какой хорошо помнила.

– Что за причуда? – она опустила голову, надеясь скрыть от него непрошенный румянец.

– Теперь мне стал понятен замысел Кутузова. Он пригласил вас в Щелыково задолго до обряда с одной лишь целью, чтобы вы вскружили мне голову, – Бартенев не шутил: об этом говорил его огненный взгляд. – Вам это удалось. Да и он не прогадал. Теперь Кутузов уверен, что я на волосок от смерти, а он – от моего золота.

– Алексей Петрович, зачем вы так шутите? – Софья попятилась к двери. – Зачем такие слова? Обещайте, что не станете рисковать своей жизнью ради меня.

– Ради вас я готов сжечь целый мир. И сгореть вместе с вами, если иного выхода нет, – он обжег ее взором и сильно.

Софья почувствовала, как ее сердца коснулась горячая волна радости, на миг заставив позабыть о близкой смерти. Однако чудесное мгновение окончилось быстро:

– Я прошу вас больше не говорить со мной об этом. Никогда, – она судорожно вздохнула, стараясь удержаться от рыданий. – И это никогда продлится недолго. Доброй ночи, Алексей Петрович.

Не оборачиваясь она вышла из гостиной и поспешила к спаленке, чтобы спрятаться там и выплакать свое горе от несбывшейся любви и скорой смерти.

------

Духовная - завещание.

– Софья Андревна, я слышу ваши шаги, – Бартенев стоял у покоев барышни, прислонившись плечом к стене. – Нет, если вам угодно бродить ночь напролет, то я ничего не имею против. Но сдается мне, это не в вашем характере. Вам скоро надоест, приметесь рыдать, и тогда мне придется выломать дверь.

– Сударь, я не заставляю вас слушать мои шаги, – раздался голосок Софьи из-за двери. – Вы можете уйти к себе и лечь спать. Уж поверьте, от этого всем станет легче.

– Вы так думаете? – спросил Бартенев, прижав ладонь к дверной створке.

– Я уверена. Быть может, мне хочется провести свои последние дни в покое и молчании, а тут вы со своими репримандами* и поучениями.

– У меня не только реприманды, – возразил Бартенев, оглядевшись. – Есть кресло и свеча. Готов поделиться.

Алексей прислушивался, надеясь, что Софья откликнется на его призыв, но за дверью было тихо, равно как и в коридоре. Он вздохнул, прислонился спиной к стене и принялся ждать, глядя на тени, какие метались по потолку в причудливом танце. В углах клубился мрак, за оконцем темнела морозная ночь, в сердце – шел жестокий бой между горем и счастьем, причиняя Бартеневу невыносимые муки. Он пылал любовью, но чувствовал дыхание смерти за спиной, зная, что ее безжалостная жатва унесет не только жизнь Софьи, но и его: Алексей знал наверно, что не сможет остаться жить, проводив любимую за грань. Он сравнивал себя с отцом, помня несчастливую его историю, и это сравнение ему не нравилось.

Не то чтобы Бартенев был впечатлителен иль несдержан в своих проявлениях, но находился на грани душевных сил. При этом ощущал радость, и именно от того, что вспоминал взгляд Софьи, какой достался ему давеча в гостиной; в нем он увидел то, на что надеялся: горячий и сердечный интерес. Алексей спорил сам с собою, понимая, что теперь не время для дел амурных, но догадывался, что другого может и не быть.

– Сударыня, не упрямьтесь, выходите, – настаивал он. – Вам представится редкий случай увидеть меня рыдающим.

– Вы собрались плакать? – ее голос прозвучал совсем близко к двери, дав понять, что девушка прислонилась к створке. Бартенев и сам шагнул ближе, чтобы не пропустить ни единого ее слова и вздоха.

– Такого намерения не было, однако, я не могу оставить вас рыдать в одиночестве. Поверьте, это щедрое предложение.

Ответом ему стал тихий смех, а после дверь приоткрылась, и в щелку Бартенев увидел блестящий синий глаз барышни Петти:

– Вы ни за что не заплачете.

– Я постараюсь.

– Не верю, – вздохнула Софья и вышла в коридор.

Бартенев не смог отвести глаз от стройной девушки, одетой в бархатный шлафрок, из под какого выглядывал краешек ночной рубахи. Софья накинула на плечи давешний белый платок, смотрелась хрупкой и невероятно нежной.

– Хотите поболтать? – Бартенев указал на гостиную.

– Поболтать? – она шагнула навстречу, любопытствуя.

– Именно. В гостиной.

Софья долго смотрела на него, потом покачала головой:

– Вы утомлены, Алёша, и бледны, – она положила ладошку на его плечо. – Прошу вас, отдохните. Нам всем нужен сильный Щелыковский леший, чтобы выжить.

– Поверили в меня? – Бартенев встрепенулся и сделал шаг к барышне.

– Я очень хочу жить, – она вздохнула. – И совсем не хочу, чтобы вы погибли у Голубого ключика. Для этого вам нужны силы, так извольте отдыхать, есть и пить.

– Всенепременно, – он кивнул и потянулся обнять тоненькую девушку.

– Уберите все ваши руки, – она стукнула его по запястью. – Опять хватаете меня, не спросив.

Бартенев смотрел на Софью, узнавая в ней ту самую стихию, которая покорила его в день знакомства: глаза ее сияли кокетством, улыбка – лукавством. Он бы дорого дал, чтобы она осталась именно такой, а не той бледной тенью прежней дерзкой девчонки, какой стала она, узнав о Стуже.

– Позвольте мне, – попросил он.

– Что? Объятия? – она склонила голову к плечу и похлопала ресницами.

– Вовсе нет, – он схватил девушку за плечи и повернул спиной к себе, крепко прижал к своей груди одной рукой, второй же потянулся к ее волосам и приподнял толстую косу. На тонкой изящной шее Софьи, спрятанная под светлыми завитками, сияла метка Карачуна. Несколько изумительно голубых капель повторяли цвет Ключика, казались ожившими и блестели, словно вода колодца.

Бартенев коснулся пальцами смертельного рисунка, приласкал белую кожу и, не сдержавшись, оставил смелый поцелуй на шее Софьи. Он едва понимал, что творит, жадно упиваясь ароматом девушки.