– Нет, – твердо сказала Софья. – Алексей Петрович, я никогда не приму вашей жертвы. Я пойду к Голубому ключику одна, как и положено обреченице. Вы дождетесь Карачуна и свершите то, что нужно. Просто толкните меня в колодец и уходите. Он вас отпустит, вы – палач.

– Барышня, что ж вы такое говорите? – взвился Герасим. – Одна? Ни за что! Я с вами буду до конца! Плевал я на все! Замерзну и пусть! Мне терять нечего!

– Герася, миленький, обещай мне, что не пойдешь, – Софья постаралась не плакать, но не справилась: слеза покатилась по щеке. – Я такой грех на душу брать не хочу. Не могу. Не делай горше, голубчик, не делай.

– Софья Андревна, да я ж... – Герасим взвыл тихонько и схватился за голову.

– Верочка, полушай меня, – Софья встала и подошла к вдовице. – Я составлю духовную* на тебя. Имение отдать не смогу, недвижимое имущество отойдет казне. Нет у меня родственников. А вот денег немного есть. Так ты прими, и уезжай от Кутузовых, не хорони себя в глуши с дурными людьми. Купишь маленький домик под Костромой иль Кинешмой.

– Софиньк-а-а-а, – зарыдала вдовая. – За что ж ты так мен-я-я-я...

– Не плачь, голубушка, – Софья гладила Веру по волосам. – Герасинька, ты откупись от Глинских, а потом уж не оставь Веру Семёновну одну. Устрой ее.

– Барышня, а как жить-то? Как? Всякий день вспоминать, что отдали вас на смерть? – Герасим поник.

– Обещайте мне, – Софья утерла слезу со щеки. – Иначе не будет мне там покоя.

– Софья Андревна, о духовной после, – приказал Бартенев. – Сядьте и прекратите это прощание. Что? Что вы так смотрите? Я не дам никакого обещания, даже не просите. Если вам будет легче, то о Вере и вашем человеке я позабочусь. Соберитесь, скрепитесь и не отчаивайтесь раньше времени.

И снова наступила тишина, среди которой раздался грохот: Настасья выпустила из рук поднос, какой со звоном ударился об пол.

– Прощения просим, – девица нагнулась поднять оброненное. – Только вот как же Лексей Петрович позаботится об...

– Что? – Бартенев шагнул к служанке. – О чем ты, Настя?

– Так эта... – девица прикрылась подносом и глядела испуганно.

– Что? – злобно спросил Герасим. – Говори, не тяни кота за то самое!

Настасья попятилась, уперлась спиной в стену и зашептала, выпучив глаза от страха:

– Слыхала я, как Кутузовы добро ваше делили. Василь Иваныч сказамши, что вы за барышней сунетесь, а там и ...

– Что и? – насупился Бартенев.

– Так эта...того, – тряслась служанка, – помрете. Василь Иваныч сказамши, что барышню одну не оставите, потому как приглянулась она вам. А вот ужо потом ваше добришко и приберут к рукам. Ой, батюшка, Лексей Петрович, не выдавайте меня! Ить изведут, плетьми засекут до смерти!

Софья очнулась, чуть покраснела и заговорила:

– Я тоже слышала. Случайно. Они, правда, делили какое-то золото. Насколько я понимаю, по указу императора Петра, родовое имение вы передать не сможете. Детей у вас нет, родственников вашей фамилии – тоже. А вот движимое – достанется ближайшей родне, если не составите иного завещания. Это мне дяденька рассказывал, когда Сумароков преставился три года тому. Я запомнила.

– Надо же, – хмыкнул Алексей. – Все так: мой флот на Волге, товар с мануфактур и деньги с торговли должны отойти Кутузовым. Они это понимают, жаль, не знают, что завещание я уже составил. Поскольку я неженат, бездетен и не имею родственников своей фамилии, то все отойдет тебе, Вера.

– Это как это? – обомлела вдова.

– А так, – улыбнулся Бартенев. – Ты Кутузова, стало быть, тоже родня мне. Тут уж ни нижний суд, ни надворный, ни юстиц-коллегия не придерется. Не тревожься, Никита Куломзин тебе поможет, он знает о духовной. Герасим останется с тобой, Софья Андревна права, так будет надежнее. Ну и Настя.

– Ой, так ли? – служанка подалась к Бартеневу. – С Верочкой Семённой? Пойду, вот ей-ей пойду хоть на край света!

Софья слушала споры малого гостинного Совета, молчала, удивляясь, что в такой безнадежности думает о словах Настасьи. Барышня забыла о слезах, в ее голове звучало: «Приглянулась». На миг она почувствовала теплую радость, но вскоре та обернулась черной тоской: Софья отчаянно хотела жить, любить и быть любимой. Она смотрела на Бартенева, жалея о том, что не заметила раньше того, что было очевидным для Кутузова.

– Нет! – Софья очнулась и крикнула. – Нет! Не нужно ради меня идти на смерть! Я не хочу! Не хочу так!

– Софинька... – опомнилась Вера. – Господи, да что ж мы о деньгах. Софинька, милая...

– Софья Андревна... – начал было Бартенев.

– Не нужно, – барышня печально покачала головой. – Алексей Петрович, спасибо, голубчик, что пытаетесь помочь. Я того не стою, поверьте. И не мучьте меня больше, не заговаривайте о том, чтоб остаться со мной у Голубого ключика. Простите, я устала немного.

– Барышня... – Герасим встал со стула, качнулся было к ней, но замер.

– Софинька, я с тобой переночую, – Вера засуетилась. – Сей миг молока теплого прикажу.

– Ничего не нужно, – Софья взяла себя в руки и улыбнулась. – Хорошо бы отдохнуть.

Первой к дверям гостиной потянулась Настасья, за ней выскочил Герасим, пошла Вера, какая снова заплакала. Шагнула и Софья, желая лишь одного: спрятаться в своей спаленке, укрыться одеялом с головой и дать волю слезам.

– Куда это вы собрались, сударыня? – Бартенев преградил ей путь, после захлопнул дверь в гостиную. – Дайте догадаюсь, закроетесь в своих покоях и будете рыдать в одиночестве? Короткая у вас память, однако. Буквально час тому назад я сказал, что не оставлю вас одну.

– Алексей Петрович, не мучьте. Дайте мне уйти, – Софья попыталась обойти его.

– Я не дам вам уйти, – он крепко обнял ее и прижал к себе. – Если уйдете вы, я пойду за вами. Я уже говорил.

– Отпустите, – Софья рвалась из его рук, удерживая слезы. – Это жестоко!

– Жестоко, сударыня, оставлять меня одного, – он держал крепко, вдобавок, положил широкую ладонь за ее затылок.

– Все напрасно. Все, – Софья заплакала, прижавшись щекой к его груди. – Ничего не получится, и вы это знаете. Умоляю, Алёша, не ходите за мной. Оставьте меня и живите.

– Если я чему-то и научился в своей жизни, так это тому, что биться нужно до последнего. В бою все может перемениться в один краткий миг. Нельзя опускать рук, нельзя отдаваться тоске, это губит быстрее, чем вражеская пуля или клинок. Софья, все надежды призрачны, рассчитывать нужно лишь на свои собственные силы и умения. Я знаю, я понимаю, что вам страшно, вы слишком юны, чтобы погибнуть. Если вы не чувствуете в себе сил сопротивляться, то я сделаю это за вас. Об одном прошу, не плачьте, не тоскуйте. Не отдавайте Карачуну свои дни, которые вы сможете прожить так, как хочется. Да, их немного, но они есть. Я сделаю все для вас. Все, понимаете?

– Я ничего не хочу, – она всхлипнула бессильно.

– Так не бывает, – Бартенев тихо гладил ее по волосам. – Так не бывает, Софья.

– Я хочу домой, – прошептала она. – Хочу увидеть дядюшку и братьев. И обнять напоследок сестрицу. Дядя обещал мне огненную потеху...

– Софья Андревна, если хотите, я привезу их. Притащу силой.

– Силой? Зачем силой? Когда дядя узнает про Стужу и жертву, он сам... – Софья осеклась: – Алёша, дядя знал?

Он промолчал, и эта тишина, а после и страшная догадка подкосили Софью. Ее горе стало непомерным. Она не выдержала, колени ее подогнулись и, если бы не Бартенев, то и вовсе упала бы.

– Софья, не думайте об этом, – шептал Алексей, подняв ее на руки. – Я прикажу подать горячего, вы успокоитесь.

– Он знал. Они все знали. Оттого и не говорили со мной, – шептала Софья, уронив голову на плечо Бартенева. – И страницы о Стуже он вырвал. Вот о чем предупреждала меня тётка Ирина. Они давно знали, что я жертва.

– Бог с ними, – Алексей усадил барышню на диван, опустился рядом на колено и взял ее руки в свои.

– Расскажите мне, – попросила. – Я имею право знать.

Бартенев тяжко вздохнул и принялся говорить. Софья даже не удивилась его рассказу, прочувствовав в полной мере горечь предательства. Будто разом повзрослев, поняла, что самую страшную боль причиняют те, кому безмерно доверяешь и кого любишь.