– Михайла Ильич, что ж гостей на пороге держишь? – попенял Кадников. – Мы ж не просто так, а по важному делу.

– Милости прошу, – Глинский пригласил в дом. – Честь немалая. Почитай весь Совет ко мне пожаловал. Вот уж не ведаю, к добру ли?

– Хитер, ой, хитер, – вступил Юсупов, проходя в переднюю. – А то ты не знаешь, с чем пожаловали.

– Так ведь всякое бывает, – довольно улыбнулся Глинский. – Ждешь с одним, а выходит другое.

Бартенев тяжко вздохнул, догадавшись, что трое поживших чародеев принялись разыгрывать сватовство по старинке: с шутками, иносказаниями и велеречивостью. Алексею пришлось смириться и покорно следовать традициям: молча пойти в гостиную, присесть на гамбургский диван и ждать, пока пожилые вдоволь натешатся. Впрочем, его настроение сменилось на хорошее: он почувствовал запах фиалок, поняв, что совсем недавно в комнате была Софья. О ней он и думал все то время, что сваты вели беседу. Бартенев смотрел на морозные узоры, что покрыли причудливой вязью оконные стекла и блестели в полуденном солнце. Вспоминал страшную ночь у Голубого ключика, понимая, что источником его отваги и силы была маленькая синеглазая девушка. Он не успел додумать до конца свою мысль, услыхав, что к нему обратился Глинский:

– Неволить Софью не стану. Пусть сама ответит тебе, Алексей Петрович. Нынче-то вон как, без согласия замуж ни-ни*. Так ты ступай в малую гостиную, она придет к тебе, а уж договоритесь иль нет, не ведаю.

– Благодарствую, – Бартенев поднялся с дивана, прихватил ларец и быстрым шагом покинул гостиную, оставив пожилых чародеев наслаждаться обрядом.

Он миновал коридор, отворил дверь малой гостиной, а войдя, поставил свой подарок на стол и принялся ждать. В тот миг, когда от волнения зашумело в голове, когда кулаки крепко сжались, на пороге показалась Софья:

– Бонжур, Алексей Петрович, – она изящно поклонилась, после выпрямилась и выставила ножку в прелестном башмачке, похваставшись и кружевом нижней юбки и блеском шелкового платья.

– И вам доброго дня, сударыня, – Бартенев сказал первое, что пришло на ум: Софья была ослепительно хороша собой, сияла счастливой улыбкой и здоровым румянцем щек.

– Оу, это мне? – она указала на столик. – Это же сватовской ларец. Любопытно, что вы туда положили, сударь. Неужели, нитки? Или кусок шелка? Ой, нет, там, наверно, книга, чтобы я стала такой же скучной как и вы.

– И когда же вы со мной скучали, Софья Андревна? – Бартенев и не хотел, но улыбнулся: она умела его развеселить.

– Ваша правда, – она покивала. – С вами, сударь, сплошные хлопоты и тревоги. То на кулачках деретесь, то огнем швыряетесь, а давеча и вовсе дом развалили.

– И все из-за вас, – попенял. – Жил себе спокойно, так нет же, явились и перевернули все вверх дном.

– Должно быть, поэтому вы и пришли просить моей руки, – она развеселилась, засмеялась и пошла к столику. – Можно?

– Изволь, синичка, – Бартенев с трудом удержался, чтобы не обнять барышню.

Она осторожно открыла ларец и долго разглядывала подарки, после робко потянулась за коробочкой, достала серьги и тепло улыбнулась:

– У моей матушки были серьги с турмалинами, – Софья прикоснулась пальцами к камням. – Спасибо, Алёша. Очень красиво.

– Не угодил? – Бартенев почувствовал печаль в ее голосе. – Что ты? Не рада? Мне или подарку?

– Я... – она умолкла, тем и напугала.

– Откажешь? – он крепко сжал кулаки. – Андрея выбрала?

– О, мон дьё, – она тяжело вздохнула. – Опять вы со своей ревностью. Я просто очень боюсь за вас. Если мы не сможем сделать Карачуна добрым дедушкой, то он явится за вами. И все из-за меня. Скажите, как прошел Совет? Согласились?

Бартенев с трудом понимал, что она говорит, однако, попытался сдержать свой гнев:

– Согласились. Все будет так, как мы задумали, – ответил спокойно, но через миг снова разозлился: – Софья, так ты дашь ответ?!

– Правда? Согласны? – она просияла. – А что это вы кричите? Вон и брови нахмурили, и кулаки сжали. Алексей Петрович, голубчик, не пугайте.

– Софья, – упредил голосом, – не шути. Да или нет?

– Страсти какие, – она прыснула смешком. – Да, говорю. Довольны?

– Не расслышал, – Бартенев мгновенно перестал злиться, ощутив радость, какая сделала его легким, словно перышко. – Скажите громче, Софья Андревна.

– Да! – крикнула и захохотала.

Бартенев поймал смешливую в объятия и крепко прижал к себе, а после услышал тихие ее слова:

– Алёша, я так боялась, что ты передумаешь и не придешь за мной.

– Ждала? – он жадно вдыхал запах ее волос.

– Очень, – она обняла его.

– Надеюсь, ждала не из-за сватовского ларца.

– Опять ты клевещешь на меня, – она вздохнула. – И за что я тебя люблю? Совершенно не понимаю.

Бартенев не ответил, но понял, что иногда слова не просто звук, а то, что может убить или подарить огромное счастье.

------

Жердяй - персонаж славянской мифологии, нечистая сила, очень длинный и худой дух, бродящий ночью по улицам.

Новогодней ночи - по указу Петра Первого новый год начали праздновать первого января.

Ларец - подарками жениха на сватовство обычно были ларчики с лентами, иголками, нитками, башмаки, серьги, пряжки, румяна, белила и другие женские радости

Без согласия замуж ни-ни - по указу Петра Певрого о заключении браков: родственники могли устраивать брачные союзы, однако, не имели права настаивать на согласии жениха или невесты.

Софья тихо спускалась по лестнице, прижимая к груди меховую шапочку: не хотела сердить опекуна и тревожить Веру, какую приставили к ней сразу после сватовства. Вдовая не оставляла ее ни на минуту: ездила с ней и в церковь, и в лавки, если в том случалась нужда. Не то чтобы барышня тяготилась эдакой заботой, но чувствовала несвободу, оттого и сердилась. Нынче Софья не выдержала и решилась на побег, и все от любопытства: третьего дня, аккурат к Рождеству, поставили на площади ёлку; Синод не дал согласия на угощения в новогоднюю ночь, сославшись на пост. Навешали на деревце пряников, орехов, а барышне жуть как хотелось посмотреть на сие хоть одним глазком. Верочка не пускала, говорила, что быть невестой, значит блюсти себя, не позорить жениха и семейство неуемным любопытством и жаждой веселья.

Софья не могла понять, отчего ей снова пришлось сидеть взаперти, вздыхала, уговаривала себя быть послушной ради Алёши, но смирение давалось ей с трудом и все потому, что было непонятным. Ей казалось, что беды позади, что ждет ее счастливая жизнь, полная событий и радостей, и ее затворничество, какое повторилось, печалило барышню, этому противилась ее натура – деятельная и непоседливая.

– Жертвой была – дома сидела, невестой стала – заперли, – ворчала Софья шепотом и кралась мимо двери малой гостиной, где любила посиживать Кутузовская вдова. – Месье Бартенев, где же вы? Уберегли от Карачуна, так окажите любезность, спасите от Веры Семённы.

– Софья Андревна, – раздался тихий шепот. – Я колымагу-то у крыльца поставил. Тикаем иль опять в дому весь день просидим?

– Ой, Герасинька, – барышня обрадовалась едва ль не до визга. – Миленький, свези на площадь. Мы туда и обратно! Мне б только ёлочку посмотреть.

– Чего ж только ёлочку? – подмигнул ушлый. – Там нынче калачей горячих продают и сбитня с кардамоном.

– Герася, бегом, – шепнула Софья и выскочила из дома. Краем глаза заметила в окошке малой гостиной Веру, потому и зашустрила к возку, какой мужик поставил поодаль от ворот.

– Софья! – вдова выбежала на крыльцо, кутаясь в теплую шаль. – Стой! Куда?!

– Верусечка, я скоро вернусь! – крикнула барышня и нырнула в колымагу, дверь которой услужливо приоткрыл Герасим.

– Эх, прокачу с ветерком! – ушлый прыгнул на облучок и подстегнул лошадь, та откликнулась на задор возницы и помчала.

– Герася, ох и достанется нам, – веселилась Софья, жадно разглядывая заснеженную улицу, и людишек, какие тянулись к площади. – А ёлка-то велика?