– Не знал, что вы можете быть такой, – Алексей устроился рядом с ней, но не близко, а ровно так, как положено приличиями.

Софья уже открыла рот спросить, какой она может быть, но в гостиную вошла Настасья, принялась расставлять свечи на столиках, и вскоре гостиная окуталась теплым светом.

– Не подать ли чего? – спросила служанка.

– Горячего подай, – приказал Бартенев. – Сбитня.

– Слушаюсь, – девица ушла, оставив обоих в уютной тишине гостиной.

– Сударыня, что с вами? – Бартенев смотрел пристально.

– Ну... – Софья вздохнула. – Пересмеялась. Так бывает иной раз.

– Похоже, мне повезло, – он улыбнулся без ехидства, тепло и искренне. – Тихий вечер в вашей компании, это редкая удача.

– Похоже, тихого вечера не случится, сударь, – и Софья улыбнулась. – Особо, если станете меня подначивать. Признайтесь, вы ведь за этим сюда пришли?

Бартенев оглядел ее шаль, задержался взглядом на косе, кончик которой виднелся из-под платка. После вздохнул, прикрыл глаза, а когда снова посмотрел, Софья вздрогнула: на миг ей показалось, что перед ней совсем другой человек. Взгляд Бартенева не поддавался описанию: ярость, пламя и под всем этим – странная, необъяснимая тоска, но и нежность.

– Алексей Петрович, голубчик, что вы? – Софья затревожилась. – Случилось чего? Почему так смотрите?

– А если б случилось, бросились бы помочь? – спросил серьезно, без шутки.

– А что нужно? – она подалась к нему. – Чем помочь? Вы только скажите!

Бартенев встал, прошелся от стены к стене, постоял возле окна, но вскоре вернулся на диван и обернулся к барышне:

– Не тревожьтесь. Ничего не случилось. Так, оторвалось кое-что.

– Что оторвалось? – Софья изумилась да сильно.

– Если б я мог объяснить, – он усмехнулся. – Считайте, что я слегка выжил из ума и приготовился слагать вирши.

– О, мон дьё, – она выдохнула и не удержалась от легкого смешка. – Сударь, как хотите, но не могу представить вас поэтом. Нет, правда, не могу. В драке могу, на палубе корабля тоже могу, но за стихами... Это чересчур.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – он уже смеялся. – К слову, и я не рассчитывал увидеть вас одну в тишине, в темноте и в шали. Софья Андревна, вы сегодня в образе нежной особы? Пожалуй, усталость вам к лицу.

– Опять, – она уже не чувствовала бессилия, скорее, наоборот. – Опять ваши лешачьи шуточки. Уж не знаю, что там у вас оторвалось, но догадываюсь, что разум. Вот зря вы отказались от полынной настойки, глядишь, все бы осталось при вас.

– Впервые согласен с вами, сударыня, – смеялся Бартенев. – Разум меня покинул, но я обожду его возвращения. Надеюсь, разлука будет недолгой.

Софья некоторое время разглядывала лешака, а после не удержалась и захохотала вместе с ним. Вмиг слетели с нее и тоска, и тревога, и дурные мысли, какие прятала она глубоко.

– Ух, – Софья утерла смешливые слезы платочком. – Дай вам Бог, Алексей Петрович. Прогнали печаль.

– Се манифик, сударыня, – смеялся Бартенев. – Так вы обычно говорите?

– Да чего я только не говорю, – Софья пыталась унять смех.

– Не стану спорить, – он серьезно кивнул, но снова засмеялся.

– Так и вы, сударь, разговорились, не уймешь. А были таким чудесным лешим! И хмурились, и молчали, и брови гнули сурово. Что с вами сталось?

– И вы еще спрашиваете? – он нарочито удивлялся. – Вы со мной стались. Это сродни недугу, поветрию, если угодно.

– Не угодно, не угодно! – она хотел сердиться, но не смогла. – Опять вы клевещете на меня. А что я такого сделала? Не виновата, вот нисколечко!

– И снова вынужден согласиться. Стихия не виновата в том, что разрушительна, – Бартенев умолк, после взглянул на дверь, какая тихо отворилась: вошла Настасья и поставила на столик две чашки горячего сбитня.

– Не подать ли сладкого? – тихо спросила девушка, вцепившись в поднос.

– Ступай, – он отпустил ее. – Спасибо.

– Алексей Петрович, – начала Софья, дождавшись ухода прислуги, – я говорить с вами хотела, да вот не знаю, как начать.

– Софья Андревна, просто начните. Обещаю выслушать все, что решите мне сказать, – Бартенев стал серьезен.

– Вы сейчас подумаете, что и я лишилась разума, – Софья уже жалела, что затеяла с ним беседу о своих снах.

– Опять боитесь? Кого? – он страшно нахмурился.

– Вот прямо сейчас я боюсь вас. Экий грозный.

– Вы можете быть серьезны?

– Могу, – она кивнула, помолчала немного и высказала: – Алексей Петрович, что за волшба у Кутузовых?

– Вот вы о чем... – он взял чашку сделал глоток. – О волшбе Кутузовых я рассказывать не стану. Не обессудьте.

– Я вижу... – Софья не успела договорить: дверь распахнулась и на пороге показался Родька.

– Лексей Петрович! Депеша! Верховой привез! Сказал, дело спешное! – мужик подал письмо с печатью Совета чародеев.

Бартенев взял послание, сломал сургуч и принялся читать. Софья же следила за ним с любопытством, замечая и суровую складку меж бровей, и то, как становится серьезным и вдумчивым его взгляд.

– Вели седлать Яшку, – коротко бросил Щелыковский леший. – Немедля.

– Слушаюсь! – Родьку как ветром сдуло.

– Софья Андревна, придется покинуть вас. Дело, и впрямь, спешное. Меня не будет три дня, еду в Кострому. Прошу вас ничего не бояться. Волшба у Кутузовых непростая, но вас она никак не касается. Держитесь рядом с Верой, она сможет успокоить и защитить. Не удивляйтесь, она из рода Которковых, а они кое-что в этом смыслят. Дар ее невелик, но и его достанет, чтобы ваша тревога ушла.

– Хорошо, – Софья вздохнула легче и обнадежилась. – Если вы просите верить ей, я так и сделаю.

– Надо же... – он смотрел пристально, глаза его блестели, взгляд обжигал. – Мои слова не пустой звук для вас? Отрадно.

– Весть дурная? – Софья указала на депешу.

– Пока не знаю, – он нахмурился. – Дождитесь меня.

– Дождусь, – она кивнула. – Добрый путь.

– Не прощаюсь, – Бартенев пошел было к двери, но на пороге обернулся: – Ничего не бойтесь. И...

– Что? – она подалась к нему.

– И почаще носите этот платок. К лицу, – сказал и ушел.

------

Ногой пнул - в кулачных боях категорически запрещалось бить ногами.

– Алексей, да погоди ты! – полнотелый чародей бежал за Бартеневым. – Ух, проворный, не догнать. Вот она молодость, не то что старые телеса. Да погоди, уймись. Давай поговорим.

– Юрий Вадимыч, какие ж еще разговоры? На Совете все обговорили, – ответил Алексей и распахнул дверь своего костромского дома. – Зайдешь?

– Зайду! – поживший чародей вошел в переднюю, скинул тяжелую шубу на руки Семёна, какой молча принял одежду и тихо ретировался.

– Будь гостем, – Бартенев указал на гостиную.

– Алексей...Алёша, ведь знаю тебя с младых ногтей, вижу, как бьешся на Совете с дуралеями, как жилы тянешь и сердце себе рвешь. Ну что поделать, если ничего не хотят слушать? Однако ты молодцом! Вон и московская губерния к тебе примкнула, и смоленская одумались. Казанская почти с нами, чуть надавить. Киевская всегда против была, иного не ждал. Но ты вспомни, что было год тому, вспомни! Как ты примчался с поля боя и упирался с ними! Ведь и половина Совета к тебе не прислушалась. А ныне что? А? Лёд тронулся, уж поверь мне, старому сычу.

– Юрий Вадимыч, присядь, – Бартенев угрюмо отвернулся к окну, не желая смотреть в глаза Кадникова: пылал злобой, досадовал на закостенелость умов, какие стали ленивы и отвергали все новое и непривычное.

– Присяду, пожалуй, – чародей тяжко опустился на диван, протянул ноги и утер вспотевший лоб. – Все силы выпил Совет этот треклятый. Вот же угораздило меня попасть в «Стужу». И ведь не избежать, не уйти от нее. Пережить только, да как? Ты верно говоришь, надо готовиться, надо дать отпор Карачуну*. Но и ты пойми, мороз грянет, погибнет все. Все, Алёша! Урожая не будет, стада издохнут, дичи неоткуда будет взяться. Люди вымрут! Мне ли не знать!