– Твоя правда, – кивнул Бартенев и присел напротив Кадникова. – Ты об этом знаешь лучше других. Волшба заставляет. Да, стада твои уполовинятся, но и сила Карачуна сойдет на нет, если не отдать ему жертвы. Не дадим, иным разом просить не станет, а потом обессилеет. Позабудут его, и вся мощь иссякнет.

– Верно. Но сколь смертей будет. Об этом ты подумал? Людишки перемрут от холода и голода! Не жаль тебе?

– Не перемрут! – Бартенев сорвался с места. – Запасаться надо! Жадность унимать! Мяса, зерна отдавать! Яковлевы сидят на своих амбарах, не хотят делиться!

– Алёшка, а об чародеях подумал? – увещевал Кадников. – Ведь и наши силы подломятся.

– Восполнятся. И ты это тоже знаешь. Первые два года будет тяжко, но потом станем сильнее. Ты вот что мне скажи, дядька, бывало, чтоб кто-то встретился лицом к лицу с Карачуном?

– Если и бывало, нам об том не узнать. Не выжили. Померзли.

– Я ведь спрашивал тебя, так ты все глаза отводил. Знаешь что-то? Почему не расскажешь? – Бартенев пытал пожилого колдуна.

– Отлезь, Лёшка, – дернул плечом Кадников. – На то я и третья глава Совета, чтоб помалкивать.

– Юрий Вадимыч, ты меня знаешь. Я болтуном не был никогда. Все, что скажешь, останется между нами.

– И не проси, – поживший чародей нахмурился.

– И как прикажешь выстоять против Совета? А? Вслепую биться? Про «Стужу» все знают, а вот про жертву – нет. Лишь то, что в «Русской волшбе» указано. А ты знаешь, ты все знаешь, – Бартенев надавил голосом. – Не веришь мне? Ну так ступай с Богом. Уж сам как-нибудь.

– Хорохоришься? – хмыкнул Кадников. – Сопляк. Весь в батьку своего. Упёртый. Ладно, обскажу. Но никому!

– Слово даю!

– Двести лет тому в Щелыкове отдавали жертву, так видали, что возле Голубого ключика отирался боярич Стрешнев. После к дому Кутузовых вышел обмороженный и издох у них на пороге. Да и батька твой... – Кадников осекся и умолк.

– Что? Что батька? Да говори ты! – Бартенев с трудом удержался, чтоб не схватить чародея за грудки.

– Что-что! То! – взъелся Юрий Вадимович. – Зазнобу его в жертву отдали. Он было побежал на выручку, да неудачно. Поскользнулся и ногу сломал. Насилу отыскали его в сугробах.

– Зазнобу? – Алексей опешил и присел. – Какую зазнобу?

– Вот с того и не рассказывал тебе, – вздохнул поживший. – Елена Рачинская. Ей восемнадцать стукнуло, так ее выбрали для Карачуна, та согласилась, пожалела людей. Добрая была и красавица, каких поискать. Твой отец и ополоумел. А уж когда забрал ее к себе Голубой ключик, так и вовсе угрюмым стал. Женился-то он уж потом сильно пожившим. Мамка твоя из вдов была, но мягкосердечная, хорошая, в летах. Потому и тебя народили поздно.

– Не знал... – выдохнул Бартенев. – Елена? Ты сказал – Елена?

Вмиг Алексей вспомнил странный свой сон и наказ отца звать Елену. Теперь сие понял, но изумился: приснилось то, чего он знать не мог никак. Вздрогнул, предчувствуя дурное, в каком ему самому отводилась непонятная роль. Промолчал, жадно слушая Кадникова:

– А то, что отец твой ногу переломил, так это все Елена. У женщин Рачинских по крови передается волшба дарить удачу и отнимать ее. Видно, знала девка, что Петька за ней бросится, вот и лишила везения, чтоб жизнь ему сберечь. Да ты не о прошлом думай, а о себе.

– А что я?

– Тебе вести жертву к Голубому ключику. Из Щелыковских обитальцев ты теперь самый сильный чародей. Тебя Карачун выберет палачом. Вот чего бойся, Алёшка.

Бартенев покрылся холодным потом, вздрогнул, оттого мысли его забились, заметались, складываясь в жуткое.

– Как выбирают жертву? – спросил осипшим голосом.

– Как-как! Каком кверху! – озлился Кадников. – Пестуют с младенчества. Учат мороза не бояться, зверя не остерегаться, а более всего – отрекаться от себя и думать лишь о людском благе. Жертва-то добровольно должна пойти на смерть. Берут под опеку девочек, какие подходят. Глаза синие, волосы светлые, и чтоб тоненькие и пригожие. Да не всякий еще в опекуны годится. Лучше всех пестуют Скрябины, Татурины и Глинские. У всех волшба плодородия, Карачун больнее всего по ним бьет. Вот и стараются. Девочек держат наособицу, говорить с чародеями особо не дают, чтоб те лишнего не сболтнули, не напугали до времени. Да и в люди не выводят. Красивые же, а ну как найдется охотник, да сманит? А в жертву только невинных.

– Глинские? – Бартенев почувствовал, как земля уходит из-под ног. – Глинские?!

– Да ты дурной что ль? Оглох? – поживший чародей ругался. – Глинские! У них на воспитании Софья Петти. Она кровь от крови Рачинских, а Елена ее двоюродная бабка. У Татуриных на опеке Александра Урусова, но говорят, здоровьем хезнула, не доживет. Стало быть, отдадут Петти.

– Софью Петти? – переспросил Бартенев, не желая верить своим ушам.

– Сдурел совсем, – покачал головой Кадников. – Алёшка, ты на Совете оглох? Петти, говорю!

– Погоди, Юрий Вадимыч, – Бартенев выставил вперед ладонь. – Софья будет жертвой, а я – палачом?

– Ну... – поживший развел руками. – Да погоди ты беситься-то. Год еще впереди. Авось, до того времени перепрем на Совете. И помалкивай про Софью! Я тебе доверился, а сие большая тайна. Языком не мели направо и налево.

Бартенев вскочил, замер посреди гостиной. Он чувствовал, что должен бежать, должен немедля что-то делать, но остался стоять на месте. Алексей попытался справиться с болью, какая обожгла, постарался не завыть от безнадежности, зная, что никакие заполошные метания не помогут ему выручить Софью. На кону стояла ее жизнь, и он не мог позволить себе ошибки. И между всем этим сильно терзало понимание, что вскоре ему придется делать страшный выбор: рассказать Софье об ее участи или промолчать, чтобы не превращать последний год ее жизни в пытку и страшную муку ожидания смерти.

– Алёшка, ты чего? – Кадников с трудом поднялся с дивана. – Захворал?

– Нет, Юрий Вадимыч, – ответил Бартенев, да голоса своего не узнал.

– Видно, устал. Ну так отдохни. Пойду я, – чародей пошел к двери. – Не теряйся, пиши мне и сам приезжай. Может, за год что и произойдет. Рано еще сдаваться.

– Прощай, дядька, – Алексей поклонился и снова замер: не смог заставить себя проводить гостя. Говорить не хотел, думать не мог, унять бухающее сердце не получалось.

Бартенев пометался по гостиной, остановился возле окна и прислонился лбом к холодному стеклу. Он ждал облегчения, хотел остудиться, но прогадал: вспомнил о Софье, о вечно распахнутом ее кунтушеке, какого она не застегивала на морозе, о ее синих глазах и особенной улыбке, которая заставляла его сердце биться сильнее. Алексей переживал один из самых ужасных дней своей жизни, в которой случалось много страшного: потери, война, кровь, смерти. Но еще никогда он не чувствовал так остро своей беспомощности и отчаянной влюбленности, которая опалила его, а теперь запылала с дикой и неуемной силой. Ужас предстоящей потери Софьи сделал чувства ярче, а горе – страшнее.

– Ладно, – Бартенев собрался с силами. – Ладно, посмотрим еще кто кого. Софью не отдам. Утрутся, перетопчутся. Есть еще время, есть.

В тот миг дверь гостиной распахнулась, и внесло Семёна:

– Лексей Петрович, тут к вам... – он не договорил.

– Сгинь! – высокий мужчина отодвинул верного слугу. – Алёшка, началось!

– Никита? – Бартенев шагнул к приятелю. – Каким ветром ко мне?

– Плохим, Лёш, плохим. Шторм, вал девятый, – Никита скинул шубу на пол. – Стужа пришла. Ждали другим годом, а опередила. Мой камень-перстовик в Кинешме посинел. Теперь уж скоро...

– Куломзин, ты что несешь? – Бартенев нахмурился страшно.

– Беду несу. Уж прости, друже, – Никита обернулся к Семёну: – Горячего подай. Продрог в пути.

– Стужа... – Бартенев очень хотел закричать, разрушить дом, Кострому, но опомнился. – Никита, гостем оставайся. Мне ехать надо.

– Куда ты? – опешил Куломзин.

– Тороплюсь, – Бартенев выскочил в переднюю и крикнул: – Седлать! Шубу мне! Немедля!

– Куда ж вы в такую пору? Вечереет! Пурга! – Семён крутился возле хозяина.