Софья с хохотом выскочила за дверь, но Бартенев успел кинуть в нее заклятием «Сеть». Проследил, как мерцающие нити аркана опутывают барышню, обездвиживают, и только потом чинно двинулся к ней.

– Ну что, сударыня? Побеседуем? – Алексей и в мыслях не имел причинять ей боли, хотел лишь припугнуть, а уж если начистоту, – то удержать подле себя. Он чувствовал себя хозяином положения, но жестоко просчитался; Бартенев успел заметить яркое сияние глаз Софьи Петти, а после...позорно споткнулся и рухнул к ее ногам. «Сеть», какая могла держаться лишь при полном внимании колдуна, рассыпалась, выпустила барышню, а та не стала дожидаться продолжения и была такова. Бартенев заметил лишь подол ее нарядной юбки, какой мелькнул на лестнице, и услыхал ее заразительный смех.

– А я ошибся в вас, Софья Андревна, – прошептал Алексей и сам хохотнул. – Ладно, теперь я знаю, что и у вас есть дар. Но вот какой?

Он перевернулся на спину, раскинул руки в стороны и смотрел в потолок. Это был тот редкий случай, когда поражение принесло больше радости, чем огорчения. А потому Бартенев улыбался, чувствуя легкость бытия, и необъяснимую радость, которая не грозила исчезнуть очень скоро. Алексей точно знал, что впереди его ждут целых две недели веселья, ведь ровно столько Софья Петти будет гостьей в доме Кутузовых.

Вероятно, Бартенев и дальше предавался бы отрадным мыслям, но услышал голос:

– Алексей Петрович, вы ушиблись? – с верхней ступеньки лестницы на него смотрела Софья, но не ехидно, а с самым что ни на есть заботливым видом. – Отчего не встаете?

– Устал, отдыхаю, – пошутил Бартенев и в тот же миг понял: все так и есть. Он устал от повседневных забот, устал от обязательств, от извечного гнёта долга перед родом, и от того, что приходилось жить там, где не нравилось и тем, что не приносило ровным счетом никакого удовольствия.

– Простынете, – увещевала бырышня. – Пол холодный.

– Чем это вы меня, сударыня, приложили? – Алексей поднялся, оправил камзол. – Аркана я не почувствовал. Стало быть, родовая волшба?

– Какая такая волшба? – она похлопала ресницами. – Никакой волшбы. Споткнулись, не иначе.

– Пусть так, – он не хотел теперь выпытывать, допрашивать и пугать Софью. – Завтра отправлю человека к постоялому двору. Вы хотели передать письмо для Михайлы Ильича. Вот вам и оказия.

– Правда? – она осторожно спустилась со ступенек, подошла к нему и заглянула в глаза. – Спасибо, Алексей Петрович. Письмо вам передать?

– Да, пожалуй, – Бартенев разглядывал Софью, будто видел впервые. Он точно знал, что ничем хорошим не кончится этот его безрассудный интерес, и заранее жалел себя и собственное сердце, которому угрожала маленькая, но крайне опасная Петти.

– Что с вами? – она сделала крохотный шажок к нему. – Алексей Петрович, вы в здравии?

– С чего такой вопрос?

– У вас взгляд странный, – она склонила голову к плечу, смотрела задумчиво. – Глаза потемнели.

– Страшно?

– Немножко, – она кивнула совсем по-детски. – Я думала, ругаться начнете. Выговаривать, за то, что споткнулись по моей вине.

– Мне уж давно пора было упасть.

– Зачем?

– За тем, чтобы подняться.

– Настасья, где ты там? – Бартенев приоткрыл дверь своих покоев. – Отыщи рукавицы*.

– Бегу, Лексей Петрович! – девушка метнулась к лестнице, подобрав подол. – Я мигом!

Алексей же вернулся в комнату, походил чуть и, не удержавшись, выглянул в окно, будто зная, что увидит барышню Петти. Угадал! Девица стояла рядом со своим широкоплечим Герасимом, хохотала и махала на него рукой. Мужик в ответ широко улыбался и подмигивал.

– Вот оно как, – покачал головой Бартенев. – К завтраку не явилась, сбежала к ушлому.

Пока он ворчал, в дверь тихонько вошла Настасья и положила на стол меховые рукавицы и шапку, какую Бартенев всегда надевал на кулачные. Не то чтобы он верил в приметы, больше полагаясь на умение, но привычек перед боем не менял, чтоб не думать о мелочах в погоне за победой.

– Лексей Петрович, а нельзя ль мне с вами вон хоть до деревеньки? – робко попросила Настасья.

– Ступай, – кивнул Бартенев, взял шапку, рукавицы, накинул на рубаху тулуп и вышел. Бодро сбежал по лестнице, а в передней встретил братьев и дядьку, какой с довольным лицом шептал что-то на ухо Алексашке.

– О, как, – Кутузов обернулся к племяннику. – Молодцом! Глаз-то блестит, вижу. Поставлю на вас, так не подведите меня, упирайтесь. Супротив Щербатовские, а они ребята крепкие, да и ловкости не занимать. Уж какой год хлещутся на Мере.

– Алёшка, я встану справа, – дюжий Фёдор хрустнул кулаками. – Давно хотел поквитаться к Ванькой Щербатовым. Его тоже, чай, туда воткнут.

– Добро, – кивнул Бартенев. – Алексашка, ты на левый фланг. Держи сколько есть сил, не давай смять. И мужикам скажи, чтоб старались.

– Сделаю, – старший толкнул дверь и вышел в морозный день, какой едва занялся, осветил все неярким солнцем и посеребрил сугробы, каких за ночь намело раза в два против прежнего.

– Софка, уже щебечешь? – Кутузов неуклюже спустился с крыльца, путаясь в полах длинной шубы. – Вера где?

– Василий Иваныч, так собирается она. Должно, будет вскоре, – прощебетала барышня.

– Ну пущай, – Кутузов вдохнул морозного воздуха, прикрыв глаза. – Однако, студено. Софка, плат накинь, ухи отморозишь.

Бартенев сошел со ступенек позже всех и направился прямиком к Герасиму, решив, что пришла пора поговорить с мужиком, какой водил близкое знакомство с барышней Петти.

– На кулачках бился? – спросил, подойдя.

– А как же, – тот улыбнулся, да снова без почтения, нехотя, словно по приказу. – И в Масленную на Волге, и летом на пустыре возле кремля. Нанимался к купцу Ярыщеву, у него знатная ватага*.

– Встанешь рядом со мной, – Бартенев оглядел Герасима, оценив и долгие его руки, и ноги, какими он крепко упирался в твердь. – Опорным. Гляди в оба. Справа Фёдор Василич, он знает толк. Слева – Александр Василич, и вот за ним приглядывай. Начнут стенку сминать, так не зевай, спеши на подмогу.

– Угадали, Алексей Петрович. Опорным был в ватаге. А глаз-то у вас вострый, молодцом.

– А я просил твоего одобрения? – упредил голосом Бартенев, но лишь для того, чтоб оценить трезвомыслие нового бойца, с каким вскоре придется стоять плечом к плечу против стенки.

– Виноват, – мужик не обиделся, но и не замялся. – Удивился, вот и сболтнул лишнего.

– Не зевай там, – Бартенев оценил ответ ушлого. – Из деревни мужики будут, их знаю, не первый раз вместе бьемся. Твое дело – моя спина и левый край стенки. Соберешься сам на сам, не выходи против Бориски Хмурого. Одолеет. Вызывай Гусакова. Боец хороший, тебе чета.

– Благодарствуйте, сударь, – Герасим поклонился, теперь уж почтительно, от сердца, и это Алексей тоже оценил, отчасти поняв дружбу юной дворянки с простым: было в мужике достоинство, которым не каждый мог похвастать.

– Алёшка! – позвал Кутузов. – Пора!

Бартенев шагнул к возку, уселся, но не удержался и посмотрел на Софью, какая цвела улыбкой, блестела синими глазами и щебетала без умолку. Алексей принял безразличный вид, но не отпустил крохотного огонька внутри, какой согревал и радовал. Глядел на девушку, на долгую ее косу, какая пласталась по меховому кунтушеку, на шапочку, игриво сдвинутую набок, и на манкие румяные губы. Знал, что чуть ополоумел, но не стал корить себя за это: душа его вздрогнула и ожила, а сердце, словно осенний лист уцепившийся за ветку, готовилось оторваться и улететь, поддавшись неуемной стихии.

Одно лишь заставляло тревожиться и гнуть хмуро брови; сон, какой привиделся в самый смертный ночной час, крепко запомнился Бартеневу. Приснился покойный отец, бредущий меж сугробов, серое зимнее небо и стая ворон, что с жутким граем металась меж деревьев. Алексей смотрел на батюшку, не в силах вымолвить ни слова, а тот остановился, пронзил тоскливым взглядом и крикнул: