– Так эта... – поднялся полнотелый Ефим. – Лексей Петрович, помял нас кучер Глинских.

– Где он?

– Так эта... – Ефим шмыгнул носом, – связали. Кутузов сам приказал.

– Веди, – Бартенев шагнул в конюшню, чуть ослепнув от темноты после светлого морозного дня.

В углу на сене лежал Герасим, повязанный по рукам и ногам. Алексей прибавил шаг, а после приказал мужикам, какие следовали за ним неотступно, освободить.

– Явились? – прошипел злобно Герасим, потирая запястья. – Где носило вас? А? Что с барышней?!

– Жива, невредима, – Бартенев даже не злился, принимая свою вину. – Ступай во флигель, будь с ней все время. Поселись в комнатушке возле печи и смотри в оба.

– То-то же, – Герасим огрел Алексея злым взором и побежал вон.

Бартенев не задержался в конюшне и вскоре был в хозяйском доме: искал Веру, а нашел служанку Настасью, какая сидела в углу малой гостиной и тихонько плакала.

– Что тут? – Алексей поднял девушку.

– Ой, Лексей Петрович, – служанка зарыдала в голос, – Верочку Семённу заперли. Ой...

– Веди. Рыдать не смей.

После Бартенев торопливо шел за служанкой, какая привела его к дальней комнатке, где часто ночевали посыльные, какие приезжали к ночи и оставались до утра. Там на узкой лежанке сидела вдова, утирая слезы.

– Алёша! – Вера кинулась к нему. – Что с Софинькой? Ужель свезли к ключику? Нехристи! Алёша, миленький, не смогла уберечь! Скрутили и заперли!

– После, Вера, после, – Бартенев накоротко обнял вдову. – Собери вещи и ступай во флигель. Поселись там до времени. Ступай, не оставляй барышню одну. Вскоре и я приду.

– Я мигом, мигом! – Вера засуетилась. – Настя, иди, собери все и скажи снести, скажи, я велела!

Бартенев двинулся к своим покоям, крикнул Родьку, какой явился в борзе и встал столбом посреди комнаты:

– Лексей Петрович, и что ж теперь будет? – спросил мужик, уныло глядя в глаза Алексею.

– Не скули, – приказал Бартенев. – Собери сундук мой и снеси в малый флигель. Торопись.

– Слушаюсь-с, – Родька поклонился и начал хлопотать.

Бартенев прошелся по комнате, потрогал корешки книг, какие прочел раза по два, а то и боле, остановился и кинул взгляд на стол. Там на самой середине лежал том «Русской волшбы».

– От Соболькова привезли? – спросил Алексей у Родьки.

– Второго дня доставили, – ответил мужик, укладывая в сундук рубашки хозяина.

Бартенев кивнул и обернулся к окну, глядя на заснеженные ели и сугробы, на дорогу, какая вела от поместья, и вскоре увидал Кутузовых, какие шли к дому, с трудом переставляя ноги.

– Ну что ж, так тому и быть, – Алексей пристукнул кулаком по подоконнику, подхватил том «Русской волшбы» и пошел в переднюю.

Стоял недолго: дверь отворилась, и на порог ступило семейство.

– Алёша... – Кутузов попятился.

– Дошли, значит... – Бартенев сжал кулак. – Была б моя воля, выгнал вас сей миг, да не суждено. Творите родовую волшбу, держите защитный полог над Стужей.

– Это мой дом, – набычился Кутузов.

– Вон как, – Бартенев едва сдерживал ярость. – Твой говоришь? Ну так живи тут, если сможешь.

С этими словами, Алексей размахнулся и кинул в стену «Таран», мощный колдовской знак разрушительной силы. От пола до потолка пошли трещины, посыпалась каменная крошка и пыль.

– Алёша, сынок! – взмолился Кутузов. – За что?! Дом-то оставь!

– До обряда тут сидите, выбора нет. Потом от твоего дома камня на камне не оставлю. Ищи нового места.

– Алёшенька! – взвизгнула Ксения. – Тут Очаг! Как потом Стужу держать?!

– Очаг останется, дом – нет. Живите в лесу, исполняйте свой долг. Если б не обманули меня, я бы пожалел, а теперь добра от меня не ждите, – кинул Бартенев и вышел вон.

Он пересек двор, не замечая ледяного ветра и мороза, добрался до флигеля и толкнул дверь. Вошел в теплую переднюю – маленькую и светлую – скинул шапку и двинулся на голос Софьи, какой слышался от небольшой гостиной.

На пороге замер, не в силах говорить: барышня металась между Верой, какая рыдала на диване, и Герасимом, возле которого хлопотала Настасья, утирая ему кровь с лица.

– Да что ж это за потоп? – щебетала Софья. – Живы все, целы. Герася, больно? Ой, Верочка, эдак мы все утонем в твоих слезах. Ну будет, будет, голубушка. Хочешь горячего? Взвару ягодного не подать ли? Герася, тебе б рубаху чистую. Да за что ж они тебя? Настёна, ну перестань плакать. Ну ты-то чего?

Бартенев едва не выронил том «Русской волшбы», глядя на Софью. Именно теперь со всей очевидностью он понял: жертва она и никто боле. Отринув свои беды и испуг, барышня заботилась о других. Алексей с ужасом смотрел на девушку, какая – он знал наверно – согласится пожертвовать собой ради людей, добровольно отправится к Голубому ключику и отдаст свою жизнь взамен на благоденствие многих.

– Алексей Петрович, – Софья заметила его и улыбнулась. От той улыбки у Бартенева полыхнуло в груди, сердце зашлось громким стуком, а после остановилось, трепыхнувшись от тоски и скорой беды.

– Герасим, Настя, ступайте к печной, – приказал Бартенев. – Вера, будь добра, прикажи подать горячего взвара. И не плачь, теперь не до слёз. Найди в себе силы, ты нужна нам, как никто иной.

– Верно, верно, дружочек, – вдова засуетилась, неловко поднялась с дивана и выскочила за дверь. За ней потянулись заплаканная Настя и Герасим, во взгляде какого плескалась злоба.

– Сударь, пугать изволите? – Софья кокетливо улыбнулась. – Мон дьё, сколько огня в вашем взоре. Голубчик, так и вспыхнуть недолго.

Бартенев очень хотел успокоить ее, развеселить, но не нашел в себе сил. Сейчас он думал только о том, что придется рассказать ей о Стуже, о жертве, а потому и любовался ее беспечной улыбкой, какая – он знал – покинет ее личико и уже навсегда.

– Софья Андревна, – он шагнул к девушке и взял ее ручку в свою, – если бы я мог все изменить, я бы жизни не пожалел, но это невозможно. Я не стану просить у вас прощения, вы никогда не дадите его мне. Самое последнее, о чем я думал, так это о том, что мне придется стать вашим палачом. Возьмите и прочтите, вы все поймете, я уверен.

– Какая прелесть, – она приняла толстый том, протянутый Бартеневым. – Так уверены, что я умница? Голубчик, что ж раньше мне не сказали, я бы погордилась.

– Вы умница, – послушно произнес Бартенев и даже попытался улыбнуться, скрывая свою боль и ужас от предстоящего обряда.

– Так что мне делать? – глаза ее искрились лукавством. – Читать?

– Именно, – он кивнул. – Параграф «Стужа». Я вернусь позже и все вам объясню. Впрочем, вы и сами ...

– Что? Что сама? Брошусь к вам? – она прыснула смешком. – Алексей Петрович, какой же вы хитрый. На что вы надеетесь, бессовестный? Что сможете снова обнимать меня?

Бартенев прикрыл глаза, мучительно подбирая слова:

– Да, я надеюсь, что снова смогу обнять вас, – сказал и посмотрел на Софью; та изумленно хлопала ресницами.

– Алексей Петрович, – она сморгнула, – что случилось? Зачем вы так смотрите? Что-то страшное, да? Вы здоровы? Может, запарить вам трав? Вы ведь с дороги, озябли, должно быть. Я мигом...

– Софья, – он тяжело вздохнул, – не думайте обо мне. Прочтите параграф.

Он не выдержал ее взгляда, в каком читалась искренняя забота и доброта, развернулся и вышел вон. После долго стоял, прислонившись спиной к стене, и сжимал кулаки в бессильной ярости.

------

Пассаж - (фр.passage) - неожиданный, обычно неприятный (или неприличный) случай.

Бартенев обошел малый флигель, потоптался возле комнаты Софьи и вновь двинулся мерить шагами гостиную, переднюю и коридор, ведущий в печную.

Снова сделав круг по флигелю, вернулся к покоям барышни, пытаясь угадать ее настроение: ждал слез, всхлипов иль крика. За ее дверью царила тишина, какая пугала Бартенева до вспотевших ладоней: он боялся за Софью, жалея, что не может быть рядом с ней, чтоб не добавлять ей горя своим присутствием. Он точно знал, что при всей ее доброте, она не будет рада встречам и беседам со своим палачом.