Учил дядька истово и старательно, ежедневно напоминая сироте о ее девичьем долге быть послушной и разумной, не забывая о дворянской чести и гордости, но и уметь ладить с людьми. Это барышня понимала, соглашаясь с опекуном и постигала науку, которая оказалась тяжелее, чем думалось поначалу. Но учил Михайла Ильич и другому: не бояться одиночества, кромешной темноты, дикого зверя и мороза, а пуще всего радел о том, чтобы Софьюшка заботилась о людском благе, оставляя свои желания на потом. Поначалу эдакое не казалось девочке чудным, но с годами стала она понимать, что девиц-чародеек такому не учат, да и у простых сия наука не в почете.

Повзрослев, барышня стала задавать вопросы, на которые Михайла Глинский отвечать не спешил, будто дожидаясь чего-то, и не прогадал: Софья выросла, привыкла, и уж более не удивлялась. Науку освоила с остротой юного ума, который охоч до нового, и запомнила накрепко, а позже догадалась, что дядька готовит ее ко взрослой жизни, в которой ей – небогатой и худородной – будет непросто отыскать достойного мужа: придется остаться одной, а вдобавок оберегать саму себя и людей, каких вверят ее заботам в крохотном именьице Петти. Тем Софья и успокоила себя, а по причине веселого нрава, частенько смеялась, глядя в зеркало:

– О, мон дьё, – хохотала барышня. – Не в бровь, а в глаз*.

Софья любила дядьку и крепко ему верила, тот отвечал ей полной взаимностью ровно до тех пор, пока барышня не повзрослела и стала уж слишком хороша собой. Покойная дядькина жена передала воспитаннице всю возможную дамскую науку, в которой ей не было равных: в юности Ирина слыла первой красавицей Костромы, хоть и была не из родовитых. Все жесты барышни Петти, все движения и взгляды из-под длинных ресниц виделись сплошным искушением, особо при точеной фигурке, которая напоминала статуэтку тончайшего фарфора. Софья, помня тёткины советы, прекрасно умела этим пользоваться; без труда могла заставить братьев Глинских выполнить любую свою прихоть, разжалобить Михайлу Ильича одним взглядом синих глаз, какие нередко сравнивали с васильками. Все ей позволяли и прощали: шалости, капризы, легкомыслие и некоторую ветреность натуры. Однако был и строжайший запрет: на ассамблеи* и встречи тет-а-тет с дворянами-чародеями.

Изнывая от скуки в богатом доме Глинских, барышня не упускала ни одного случая, чтобы повеселиться. Всякая прогулка Софьюшки оборачивалась приключением и именно потому, что девушка радовалась всему, что видела, когда ее выпускали из дома; буде то стайка ребятишек, каких щедро одаривала она мелкой монеткой, или качель на ярмарке, откуда Софью невозможно было снять, или калашные ряды, где она любила угоститься свежим хлебом и горячим сбитнем.

Дядька злился, ругал барышню вертихвосткой, но в день одного страшного события смирился и перестал донимать её наукой, обнял крепко, высказав коротко и сердечно:

– Ну вот и все, синичка. Ты готова, учить боле нечему, все поняла и приняла, – дядька вздохнул и не удержался от слез, какие изумили барышню: Михайла Ильич сантиментов не допускал.

– Дядюшка, с чего вдруг? – спрашивала Софья, разглядывая порванный подол новой юбки.

– С того, синичка. Ты нынче собой прикрыла чужую девчонку, жизнью своей рискнула, а ее спасла.

– И лишилась наряда, – вздохнула щеголиха Петти, вспоминая, как бросилась под копыта лошади, чтобы уберечь девчушку, какая так не вовремя выскочила на мостовую.

– Забудь о тряпках. Надо будет, новых с десяток куплю. О другом я, Софьюшка, о другом... – вздыхал дядька, и глядел на девушку, будто винился перед ней и жалел.

Софья часто ловила на себе этот странный взор, но объяснить его не могла, не умела. Всего лишь чувствовала, что не к добру, но дядьке доверяла сверх всякой меры и знала: защитит и от горя, и от бед.

Так и жила Софья Петти, дочь почившего дворянина Андрея и жены его Анны: одиноко, но весело, сама по себе, но под надзором дядьки, а вместе с ним и служанки Фимушки, заботам которой вверили барышню, уповая на долготерпение пожившей женщины.

– Поеду к Пушкиным сама. Вдруг, дяденька сжалится и отпустит? – решила Софья и кинулась к гардеробной. – А Митю уговорю, отвезет. «Стужу» надо бы прочесть, ведь тётенька на смертном одре не просто так говорила. Или знобило ее?

Барышня не без удовольствия рылась в юбках, вертела в руках сапожки разных мастей и окраса, но выбрала-таки и принарядилась. Покрутилась перед зеркалом, взяла меховую шапочку и была такова.

Софья пробежалась по широкому коридору, какой Фима по старинке называла сенями, проскакала по лестнице, что вела к большой и помпезной передней, а уж там оправила и юбку, и нарядный кунтушек*, подбитый серебристым беличьим мехом: середина ноября выдалась морозной и солнечной. Похолодало аккурат после праздника Казанской иконы Божией Матери. Однако снег а не пали, но по всем приметам ожидались со дня на день.

– Митенька, – барышня отворила дверцу напротив гостиной, – доброго тебе дня, мон анж. Оу, Андрэ, и ты здесь?

Братья Глинские, сидевшие на гамбургском диване в теплой комнате, выходящей окнами на парадное крыльцо, подняли головы, как по команде. Но ни один из них не сказал Софье ни слова: младшенький Митя улыбнулся было, но, видно, опомнился, и посуровел лицом, старший Андрей – как и всегда – нахмурился и отвернулся.

– Митенька, – Софья просительно сложила белоснежные пальчики, – не отвезешь ли к Пушкиным? Обещаю, буду нема как рыба.

Высказала нежным голоском и чуть изогнулась, выставив из-под юбки ножку, обутую в изукрашенный меховой ботиночек. Потом и вовсе прислонилась спиной к дверному косяку и печально вздохнула, однако, не для того, чтоб грустить, а по причине куда более матерьяльной: при вздохе ворот мехового кунтушека чуть разошелся и приоткрыл белоснежную шею обольстительницы. Софья потупилась, играя невинность, но из-под опущенных ресниц видела, как Митя вскочил с дивана, готовый бежать за ней, и как потемнел взгляд Андрея.

– Отец знает? – спросил недовольно старший.

– А мы быстренько, туда и обратно. К чему отвлекать Михайлу Ильича? – Софья осторожно шагнула в комнату и «споткнулась», добившись своего: Андрей мгновенно оказался рядом и подхватил «неуклюжую». – Данке шён, братец.

Андрей горячо смотрел на маленькую интриганку, та отвечала ему нежнейшим просительным взглядом.

– Не велено, – старший разжал руки, будто обжегся. – Ступай.

– Как скажешь, – барышня склонила голову, показав Андрею аккуратно причесанную макушку с затейливым узлом светлых волос на ней. – Ну что ж, пойду к себе.

Софья вздохнула, поникла, став похожей на брошенное дитя, и пошла вон, приподняв подол ровно настолько, чтобы из-под него мелькнула ножка в белоснежном чулке.

– Стой, сестрица, – не выдержал Митя. – Свезу. Отцу сам скажу, дозволит.

Барышня скрыла довольную улыбку, обернулась к младшему и послала ему взгляд теплый и благодарный; он и заставил Митю гордо выпрямиться, словно героя, какому выпала честь спасти красавицу.

– Митенька, дай тебе Бог, – Софья говорила тихо, опасаясь спугнуть удачу. Боялась не напрасно: Андрей уж очень страшно хмурился.

– Жди, я сей миг вернусь, – младший ушел, оставив барышню со старшим братом.

Софья тихонько попятилась, не желая нарушать свои планы, чувствуя, что Андрей в дурном расположенье духа и может в любой миг оставить ее дома. А вот этого барышня допустить не могла никак: ее терзало любопытство, и чтобы его утолить, следовало разыскать том с параграфом «Стужа». Для того и затеивалась поездка к дворянам Пушкиным, чародеям во втором колене с волшбой совершенно невинной, но той, которая казалась Софье весьма милой: у них получались на редкость складные вирши, какие отличались изысканной простотой и быстро уходили в народ.

– Так я подожду в передней, – Софья пятилась из комнаты, не спуская глаз с Андрея. – Рада была повидаться.

Старший до хруста сжал кулаки:

– Не смей говорить с братом. Поняла? – проговорил зло и отчаянно. – Ступай. Ступай отсюда и больше не попадайся мне на глаза.