– Видала, что вы тут, – обычно добрая Вера глядела сердито. – Алёша, не ждала от тебя такого. Стыдно должно быть. А ты, Софинька?

– Полно, Вера Семённа, – Бартенев вышел вперед и заслонил собой смущенную барышню. – Завтра сватовство, так...

– Дружочек, и все ж, прошу блюсти себя, – вдова скрестила руки на груди. – Софья, ступай в свои покои. Поутру провожу тебя в дом Глинских.

– Вера, послушай... – начал было Алексей.

– Слушать ничего не стану, – вдова была неумолима. – Софья, ступай.

– Иду, – вздохнула барышня и двинулась к двери. – Ой! Совсем забыла! Алексей Петрович, мы тут с Верой измыслили, как сделать Карачуна добряком.

– И как же? – Бартенев снова тревожил горячим взором.

– Ёлка, – Софья улыбнулась, но через миг уже опасливо косилась на вдову. – Император повелел украшать дома еловыми ветками, а это уж совсем странно*. А мы вот подумали, отчего же ветками, а не целым деревом? И не в доме, а у ворот. И навешать на ветки угощений. Пряников всяких, баранок. И сказать детишкам, что гостинец принес дед Мороз Иванович.

– Ёлка*? – Бартенев встрепенулся и прикоснулся к запястью, где все еще сиял знак Карачуна. – Это очень и очень неплохо. Хороший знак. А отчего же детишкам?

– А хорошее помнят долго, – улыбнулась подобревшая Вера. – А после ждут, когда повторится.

– Вот-вот! – поддакивала Софья. – И всякий год в середину зимы такую ёлку ставить. Все будут ждать, когда наступит праздник и придет Мороз Иванович с гостинцами. Как вам такая идея, Алексей Петрович?

------

Еловыми ветками – Пётр I провёл реформу празднования Нового года в России, перенеся дату с 1 сентября на 1 января с целью сблизиться с европейскими соседями и привить их традиции. Одной из традиций стало украшение домов еловыми ветками, однако, в России не прижилась: еловым лапником устилали путь умершего, чтобы облегчить страдания его души, покидающей землю

Ёлка – ель с древних времен почиталась славянами. У нее была не слишком хорошая слава, однако, многие считали ее символом мироздания, а потому, когда кто-то умирал, отрывали от нее ветку. Целое же еловое дерево имело позитивное трактование.

Смех, что поднялся в зале Совета, никоим образом не смутил Бартенева: он твердо верил в свою правоту. Оттого и смотрел спокойно на трясущегося от хохота Чулкова, на Одоевского, какой смеялся тоненько и заливисто, будто женщина. Даже старый приятель Кадников глядел на Алексея с недоумением, словно на шаловливое дитя, проступок которого скорее веселил, нежели сердил.

– Алексей Петрович, – начал чародей, что приехал накануне из Санкт-Петербурга, – я знаю вас как умного, даже – мудрого человека. Сам император благоволит вам, доверяет вашему слову. Ваша битва с Карачуном должна войти в «Русскую волшбу» отдельным параграфом. Примите мое восхищение и уважение. Но сейчас, уж простите, не могу с вами согласиться. Что это за детский лепет? Какие еще ёлки? Какие пряники? Быть может, вы утомились в поединке с Древним?

– Отнюдь, милостивый государь, – Бартенев встал с кресла и прошелся по залу Совета, какой всегда казался ему вычурным. – Именно ёлки и пряники изменят положение вещей.

– Алёша, – Кадников покачал головой, – я всегда на твоей стороне, но тут уж...

Чародей развел руками, мол, чудишь, но не стал боле говорить обидного, умолк и ждал продолжения.

– Сударь, вы уж не сочтите за труд, объясните нам, как наряженное дерево поможет, – Юсупов, ставленник Казанской губернии, нахмурился, но его темные, чуть раскосые глаза, поблескивали любопытством, какое нельзя было назвать праздным. Странно, но этот интерес от многомудрого члена Совета, воодушевил Бартенева.

– Вот скажи мне, Юрий Вадимыч, кем тебя матушка пугала в детстве? – Алексей обернулся к Кадникову.

– Ну, – поживший пошевелил бровями, – как и всех. Карачуном и Жердяем*.

– И что, по сию пору зло на них таишь? – Бартенев прислонился плечом к стене, оглядывая тех, кого позвали на Совет: почтенные колдуны в пятнадцатом колене, в семьях которых, волшба жила уж не один век.

– Ну зло не зло, а радости мало, – Кадников покивал, а после внимательно взглянул на Алексея. – Ты это к чему?

– Да, сударь, уж поясните эти ваши речи, – Юсупов стал серьезен.

– Все, кто собрался в этом зале, знают, что Карачун – зло. Более того, каждый уверен в том, что его следует остерегаться. Так учили нас отцы, так говорили наши матери, а мы запомнили и живем с этим.

– В том-то и беда, – столичный гость нахмурился. – И совершенно не понимаю, как могут помочь эти ваши треклятые ёлки.

– И то верно, – Юсупов поднялся и подошел к Бартеневу. – Алексей Петрович, не томите, говорите.

– Вы, знаю, подарили внуку волчонка. Зверь страшный, опасный. Вот и ответьте, боиться мальчишка волка или нет?

– Помилуйте, чего ж ему бояться? – Юсупов улыбнулся. – Спали в обнимку, бегали по усадьбе наперегонки. Я вот, грешным делом, побаиваюсь: выросла зверюга, заматерела.

– Внук ваш, сударь, знает о нем только хорошее: мохнатый, теплый да и поиграть с ним куда как весело. Ребенок не предполагает дурного по незнанию, а вы опасаетесь, потому что понимаете, чего ждать от волка.

– И? – столичный смотрел неотрывно, в глазах его блеснуло понимание.

– Ну и что? Говорите уж! – Одоевский пристукнул кулаком по коленке.

– Все мы будем бояться и ненавидеть Карачуна, мы помним зло, что причинил он людям. Но дети будут помнить то, что расскажем мы. Еще лучше – если покажем. Ребятишки лучше запомнят потеху и угощения, это останется с ними на всю жизнь. Вот прямо как волк с вашим внуком, Юсупов.

– Так это ж вранье будет, – возмутился Одоевский. – Говорить сопливым, что Карачун хороший?

– Погоди, Борис, – казанец остановил громогласного Одоевского жестом. – Я внуку-то не врал, рассказал, каковы бывают волки.

– И чего?

– А все одно, не боится. С детства любит, – казанец хмыкнул. – Вот об этом вы хотели сказать, Алексей Петрович?

– Именно, – Бартенев кивнул. – Будущее за нашими детьми, не за нами. Но от нас зависит, какими они станут, о чем будут думать и что помнить. Так пусть зима останется для них веселым и беззаботным воспоминанием, временем с украшенной ёлкой и пряниками, какие принес добрый Мороз Иванович.

– И простить Карачуну все его деяния? Перестать опасаться? – встрял Кадников.

– Не простить, Юрий Вадимыч, а забыть, – Бартенев стал суров. – Уж поверь мне, самое страшное для Древнего – это забвение. А вот тех, кто будет помнить о нём, он тронуть не посмеет. В них его сила и вечная жизнь.

– И это нынешние дети, которые вырастут и станут поминать его добрым словом? – продолжил Юсупов и улыбнулся. – Все верно, хорошая память дольше скверной.

С зале наступила тишина, среди которой слышался лишь скрип пера, каким водил по бумаге служка, записывая все, что говорилось на Совете.

– Ёлки, значит, – Кадников прервал молчание. – У ворот?

– У ворот, Юрий Вадимыч, – кивнул Бартенев, и выдохнул, уж понимая, что одержал победу, мысленно поблагодарив за нее маленькую интриганку Петти и Кутузовскую вдову.

По залу зашелестели тихие разговоры, не злобливые споры: кто-то соглашался, кто-то возражал, однако, вяло и без огонька. Алексей не прислушивался к речам, а вот к своему сердцу – да. Он поглядывал на чародеев, какие неторопливо обсуждали меж собой все сказанное на Совете, и понимал, что терпение его на исходе. Бартенев думал о сватовстве и о Глинских, к которым собирался пополудни. Времени оставалось ничтожно мало, а он так и не нашел человека, который согласился бы идти с ним и просить руки Софьи: Никита Куломзин, его единственный друг, засел в Кинешме; родственники Кутузовы утратили его доверие и стали врагами.

– Алёшка, чего затих? – подкрался Кадников. – Опять ты триумфатором, вояка. Видал? Согласились. Теперь одно на уме, у кого ёлка будет выше всех.