– Теперь хорошо, – мертвый улыбнулся. – А за матушку свою не тревожься, она, чистая душа, возле престола Господня обретается. Смотрит сверху и о тебе радуется. Прощай, сын.

– Прощай... – Бартенев крепко обнял Софью и прижал к своему боку, а она смотрела широко распахнутыми глазами, как Елена и мертвый становятся легкой дымкой, как подхватывает их ветерок и развеивает по лесу.

– Господи, спаси и сохрани, – барышня очнулась и перекрестилась.

– Софья, еще немного, – Бартенев тянул ее через кусты на дорогу. – Продержись, синичка моя, продержись.

– Алёша, теперь я все выдержу, все, – говорила она, чувствуя, как подгибаются колени.

– К дому, быстро. Там согреемся и сразу в путь.

– Софья, крепись, – Бартенев уж видел свет, какой лился из окон Щелыковской усадьбы. – Еще шагов с полсотни.

– Иду, Алёша, – барышня поскользнулась и едва не рухнула.

– Держу, – Алексей подхватил тоненькую на руки и понес к теплу.

Знал, как тяжко приходится Софье, сам с трудом держался на ногах, но радость победы и удачного избавления от скорой смерти, придавала сил.

– Сударь, оставьте, я сама, – барышня затрепыхалась, но не осилила и просто обняла Бартенева за шею, прижавшись к нему, словно выискивая тепла.

– Скоро уж, – Алексей крепче обнял девушку. – Потеплело чуть, и на том спасибо. Как ты, синичка? Озябла?

– Нет, тепло, – она прижалась лбом к его щеке, от того Бартенев вздрогнул: уж очень горячей была Софья.

– Простыла, – испугался, – простыла совсем.

– Нет, совсем нет, – она успокаивала, но тихо и вяло. – Это от радости, должно быть.

Бартенев ускорил шаг, стараясь не упасть: луна скрылась, свет ее уж более не разгонял мрака морозной ночи. Алексей с трудом разбирал дорогу в темноте, глядя на светлые окна дома Кутузовых, но собрал последние силы, добрел до ворот и устремился к крыльцу, а там встал как вкопанный: дверь отворилась, из нее выскочила Ксения.

– А ну стой! – За ней поспешал Герасим. – Это Софьи Андревны! Воровка, отдай!

– И где твоя Софья, а? – огрызалась кикимора. – А и сама знаю! На дне колодца! Вон, мороз-то ослаб, стало быть, принял жертву!

– Я тебе шею сверну, курица щипаная! – Герасим ухватился за юбку Ксении, какую Барнетев помнил: ее Софья надевала к ужину.

– А вот это видал? – кикимора сложида кукиш и протянула мужику. – Пшел отсюда, лапотник! Ступай пешим, не сдохни по дороге!

– Что за крик?! – вышел сам Кутузов в богатой шубе до пят. – Эй, кто там есть?! Гони Гераську со двора!

Бартенев осторожно поставил Софью на ноги, и вышел к свету:

– Дядька, шуба-то моя не жмёт? – спросил грозно.

– Господи, спаси и сохрани, – пискнула Ксения и осела на ступеньки. – Мертвяк!

– Барышня! – Герасим отцепился от юбки и кинулся к Софье. – Слава тебе, Господи!

– Герасинька! – девушка нашла в себе силы шагнуть к мужику и обнять. – Живая, живая, не тревожься.

– Молился, – всхлипнул Герасим, бережно обняв хозяйку. – Всю ночь у иконы стоял.

– А Верочка где же?

– Заперли, ироды. И ее, и Настьку.

Бартенев уже не слушал, о чем говорили меж собой Герасим и Софья, смотрел на Кутузова и понимал: еще миг и не стерпит, треснет по лбу жадного. А тут как назло вылез из дома Федор.

– Бать, камзол-то Лёшкин ровно по мне, – сказал младший, оправляя на себе дорогую одежку, а после увидал Бартенева: – Свят, свят!

Алексей чудом сдержал гнев, обернулся к Герасиму и приказал:

– Запрягай колымагу Кутузовскую, печурку в ней разожги*. Веру с Настей отопри, скажи, пусть складывают пожитки. И торопитесь, чтоб через четверть часа все было готово. Если что, все бросай, налегке уедем.

– Все уж уготовлено, Алексей Петрович! Если б кикимора энта не спёрла сундук барышни, так я б Веру Семённу выцарапал и дёру! Я мигом лошадей выведу, мигом! – Герасим бросился в дом, а по пути нарочно толкнул плечом Кутузова, какой отлетел к стене.

– Алёша, как же ты... – хозяин всхлипнул. – Не отдал ее? Стужу ждать? Ведь сдохнем все...

– Сдохни, – пожелал Бартенев дядьке. – Не огорчусь. Стужа более никогда не наступит, в тебе, лешак, надобности нет.

– Алёша, племяш... – заскулил Кутузов, отползая от Алексея, какой наступал. – Ведь родная тебе кровь, пощади...

– А ты меня пощадил? – Бартенев навис над дядькой. – Софью пожалел?

– Не бери грех на душу, – умолял хозяин.

– Не возьму, – кивнул Алексей. – Обещал дом твой развалить, так слово сдержу. Людей выводи, иначе сгинут под обломками.

– А где ж мне жить? – Кутузов с трудом поднялся на ноги. – И на что? Нет ведь деньжонок-то.

– Не моя печаль. Оставлю тебе большой амбар, там семейство и устроишь, если иного нет. Может, тогда лень с тебя сползет.

– Ой, мамоньки... – Ксения зарыдала. – Алёша, а кто ж мне теперь приданого даст?

– Минута у тебя, – пригрозил Бартенев и обернулся на Софью, какая стояла у ворот, прислонившись спиной к створке. – Полминуты.

Суета поднялась страшная! Дворовые носились очумело, таская мешки и сундуки, Кутузов орал, Ксения скулила, Герасим же сквернословил, подталкивал в спину Алексашку с подбитым глазом. Через миг вышла из дома Вера, за ней – поспешала Настасья, и обе добавили крика, увидав Бартенева, а после бросились к Софье и взяли ее под руки.

Бартенев внимательно проследил за уходящей барышней, успокоился, зная, что она в добрых руках, а после сжал кулаки, какие налились огнем:

– Уходи, – приказал Кутузову.

– Моё! – тот упирался, вцепившись в крылечный столбушок. – Моё! Не отдам!

– Воля твоя, – Бартенев разжал кулаки и кинул в постылый дом мощное заклятие «Таран».

Крыша вздрогнула, пошла трещинами и сползла, как скорлупа с яйца. Со стен полетела каменная крошка, а из распахнутых дверей послышался грохот: стены рухнули, свет погас, а над руинами взвилась пыль, какая надолго повисла в морозном воздухе. Вскоре снова послышался треск: оба флигеля сложились, укрывшись собственными крышами и став похожими на плоские коробочки. А после по двору бывшей усадьбы заметались люди с фонарями, послышался плач, вой и испуганные вопли.

– Родька! – позвал Бартенев.

– Туточки, – мужик подлез сбоку, угодливо поклонился.

– Людей на подводы сажай. К утру будут в моей деревеньке под Кинешмой. Там Нифонт старостой, скажи, я велел поселить в двух крайних домах. Уместятся. Зерна пусть отсыпет, иного прокорма даст, чтоб дожить до нового урожая.

– Это мои люди! Мои холопы! – Кутузов с выпученными глазами, бежал к Бартеневу.

– Считай, за долги забрал. Упрёшься, стрясу с тебя и Щелыково.

Бывший хозяин усадьбы, первый лешак Российской империи умолк, схватился за голову и сел прямо на землю. Через мгновение послышался его тихий вой и причитания, каким вторила Ксения, а вслед за ней – и Фёдор. Алексашка держался за подбитый глаз и сквернословил.

Бартенев выдохнул, надел рукавицы и плотнее запахнул теплую шубу. После натянул шапку на лоб и стал ждать колымагу, какая не замедлила: на облучке сидел Герасим.

– Сударь, готовое все! – крикнул мужик. – Скорее бы из этого адского места съехать!

– Софья где? – забеспокоился Бартенев.

– Вон! Ведут! – Герасим указал. – Яшку вашего я запряг, вы верхами или в колымаге?

– Верхом, – Бартенев неотрывно смотрел на свою синичку, укутанную в шубу до пят. – Темень, впереди поеду, чтоб не увязли.

– Добро, – Герасим соскочил с облучка, отворил дверцу колымаги и подсадил в нее женщин: молчаливую Софью, щебетавщую Кутузовскую вдову и Настю, какая прижимала к себе узелок с пожитками.

Когда все уселись, Бартенев махнул рукой, приказав выезжать за ворота, сам же остался, глядя, как подводы с людьми тяжко выползают во двор.

– Родька, головой отвечаешь. Если хоть одного заморозишь в пути, шкуру с тебя спущу. Детей в середину сажай, с краю замерзнут. Возьми деньгу, передохнете на постоялом дворе у Старосельского, – Бартенев кинул золотой слуге. – Нифонту скажи, чтоб написал мне.