Сколько лежала – не знала, будто пропала в небытие, в мечтах, каким не суждено было осуществиться. Выглянув ненадолго из-под одеяла, увидела в окно, что опустился вечер, а после снова спряталась и лежала неподвижно. Очнулась от того, что дверь распахнулась, ударившись об стену:

– Сударыня, из-под одеяла вы не увидите огненной потехи. Впрочем, если вам не интересно, я уйду смотреть без вас, – сердитый голос Бартенева раздался совсем рядом с кроватью.

– Потехи? – от удивления Софья села, скинув одеяло. – Какой потехи?

– Шарман, мадемуазель, – Бартенев засмеялся. – Лохматы и глуховаты. Боюсь, я поторопился с обручением.

– А я промедлила с отказом! – барышня торопливо пригладила волосы. – Не пойду за вас. Себе дороже. Эдак и ума можно лишиться, всякий день слушать вас.

– Узнаю барышню Петти, – он довольно хмыкнул. – Вставайте, лежебока. Ждут только вас.

– Алёша, правда, огненная потеха? – она встала с постели и смотрела с надеждой. – Неужели увижу ее?

– Увидите. – Его взгляд был уверенным, равно как и голос. – Вы все еще увидите, синичка Софья. У вас вся жизнь впереди. Жду на крыльце, поторопитесь.

Барышня засуетилась, бросилась умыться, после накинула на себя кунтушек и шапочку. Муфту не взяла, позабыв о ней, и побежала на улицу. Бартенева на крыльце не нашла, но услыхала, голоса, что неслись от рощицы, в какой стояла маленькая часовенка Кутузовых. Не думая, побежала туда, к свету, какой шел от фонарей, что держали в руках дворовые мужики.

– Софинька! – позвала Вера, укутанная в толстый платок поверх меховой шапочки. – Сюда!

Софья побежала, а когда увидала шутихи вокруг высокого костра, замерла в восхищении. Деревья, на каких густо лежал иней, виделись сказочными, огонь красил их причудливо и волшебно. Дым от горящих поленьев – белый и легкий – поднимался к ночному небу, на котором сияло множество звезд.

– Почтили нас своим присутствием? – улыбнулся Бартенев, показавшийся Софье очень красивым: в меховом кунтуше и лихо заломленной шапке. – Тогда начнем. Поджигай, Герасим!

– Ой! – барышня восторженно пискнула, когда загорелся первый огненный фонтан, а за ним – второй и третий. Вскоре вся поляна полыхала искрами, дождем пламени и яркими всполохами. – Ой!

– Вижу, довольны, – Бартенев встал за ее спиной.

– Алексей Петрович, голубчик, какая красота, – она не удержалась от слез. – Спасибо вам.

– Не плачь, – обнял, прижав спиной к своей груди. – Не люблю, когда плачешь.

– Алёша, – не выдержала, – Христом Богом прошу, не ходи за мной. Обещай, что будешь жить, обещай!

Он долго молчал, склонившись к ней, согревая дыханием ее висок, а после заговорил:

– Софья, выслушай меня, – сказал твердо, будто уверившись. – Когда ехал в Щелыково сегодня, думал о своей жизни. Оказалось, что и вспомнить-то нечего, кроме горького одиночества, войны и дел. Не жалуюсь, но и радоваться нечему. Когда тебя встретил, понял, что и мне счастья отмерено. Вздохнул, будто ожил. Без тебя я все равно что мертвец, так лучше у Ключика упокоиться, чем жить до старости в темной пустоте.

Софья замерла, обезмолвела, глядя на снопы огненных искр, какие кружили вокруг них, шипели и гасли, падая в белый снег.

– Алёша, – опомнилась, затрепыхалась и обернулась к нему, чтобы заглянуть в глаза, – опалила я тебя, теперь и вовсе сожгу.

– Глупая синичка, – в его глазах плясал огонь, – не опалила. Согрела, счастья подарила, на какое и надеяться не смел.

– Ты еще будешь счастлив, – уговаривала, зная уж, что не отступит. – Не твоя вина, что так сложилось.

– Не поняла, значит, – склонился к ней. – Это не кураж, синичка, это мое твердое решение.

– Все из-за меня, – выдохнула. – Не хочу. Не хочу!

– А если не хочешь, так не сдавайся, – глянул сурово.

Она вздохнула раз-другой:

– Что нужно делать?

– Молодец, – он встряхнул ее легонько за плечи. – Умница. Завтра я целый день буду у Кутузовых. Как ни крути, а рядом с ними мои силы приумножаются. Одна чародейская кровь. Ты будь спокойна, не терзайся, не трать силы.

– Хорошо, – закивала. – Пойду в часовню, молиться стану.

– Молись, – согрел взглядом. – И помни, что я рядом.

– Ты всегда рядом, – взялась за его воротник, потянула к себе и коснулась его губ своими. Бартенев отозвался мгновенно, будто того и ждал: подарил жарким поцелуем, какой оставил по себе и хмельную сладость, и полынную горечь.

– Алёша, отпусти, – выдохнула Софья. – Совсем я стыд потеряла...

– Мне жаль, – ответил Бартенев, прислонившись лбом к ее лбу.

– Жаль? – она все еще тяжело дышала после горячего поцелуя.

– Жаль, что не встретил тебя раньше. А встретив, не понял сразу, что ты та самая, – он крепко обнял и уткнулся носом в ее шею. – И вот еще, если увижу, что Андрей Глинский так смотрит на тебя, убью его. Уж не взыщи.

Софья моргнула раз, другой и...не удержалась от смешка:

– Это вы так ревнуете, сударь?

– Это я еще даже не начал, – сказал сердито. – Софья, предупреждаю, я сожгу его ко всем чертям. Одного заклятья «Пламя» достанет.

– О, мон дьё, – она смеялась и счастливо. – Думала, вы Щелыковский леший, а оказалось – Костромской ревнивец.

Бартенев вышел из часовни, сделал два шага к усадьбе и остановился, глядя на кровавый закат, какой виднелся меж елей, густо осыпанных инеем. Мороз звенел, трещал и сковывал воздух. Дышать стало так тяжко, что проще было лечь и замерзнуть насмерть.

– Господи, спаси и сохрани, – прошептал тихо Бартенев, обернувшись на часовню. – На тебя одна надежда, ничего иного не осталось. Если ж ты уготовил нам такую участь, то прошу об одном: ее не мучай. Подари смерть быструю, пусть заснет и ничего не почувствует.

Высказав страшное, Бартенев перекрестился, поклонился кресту и зашагал к усадьбе. Дойдя до ворот, увидал возок, а в нем Герасима, какой сидел нахохлившись, укрывши голову высоким воротником тулупа.

– Ну? – спросил Алексей сурово.

– Нет никого, – ответил мужик злобно. – С самого утра стоял у полога, ни одна харя не проехала. Плохи наши дела, Алексей Петрович.

– Кто там остался теперь? – Бартенев оглядывался на крыльцо дома Кутузовых, где встали в рядок домочадцы и творили последнюю перед обрядом волшбу: укрывали усадьбу, взывая к «Очагу», какой один лишь и мог сберечь от надвигающейся ледяной Стужи.

– Родька стоит у полога. Если что, прискачет, – мужик сплюнул. – Вера Семённа ночь не спала, все караулила письмо ваше окаянное. Да есть ли оно? А ну как сожгли? Сколь лет-то прошло?

– Не ной, – Бартенев сжал зубы. – И не смей ходить к Ключику.

– Не ходить?! – вызверился Герасим. – Барышню одну бросить?!

– Я с ней, – Бартенев сунул шапку, какую держал в руке, за пояс. – Стереги письмо до темени. Сразу после сумерек прячся с Верой в хозяйском доме. Кутузовы не выгонят, это их долг – укрывать в ночь Стужи всех, кто попросит. И не высовывайтесь, пока мы не вернемся.

– Вернетесь ли? – вздохнул Герасим и утер нос варежкой. – Алексей Петрович, сбереги ее, слышь? Сбереги! Век псом твоим буду, служить стану, только ее...

– Не ной, – повторил Бартенев и замер, увидев, как из флигеля выходит Софья.

Девушка шла прямо, глядя под ноги, но этим своим напускным спокойствием Алексея не обманула: видел он, как трепещут испуганно ее ресницы, густо покрытые инеем, как дрожат белоснежные пальцы, стягивая ворот беличьей долгополой шубки.

– Софинька, хорошая моя... – шептала Кутузовская вдова, следуя за барышней неотступно. – Софинька...

– Верочка, – Софья остановилась и обернулась к вдове, – прости, если что не так. Не поминай лихом, голубушка.

– Господи, спаси и сохрани рабу твою Софью... – зашептала вдовая и остановилась, склонив голову, творя тихую молитву.

– Алексей Петрович, – барышня подошла к возку, – я готова. Едемте, прошу, едемте быстрее. Сил нет терпеть это ожидание. Пусть уж все побыстрее кончится.