– Дальше вам нельзя, – Бартенев стал серьезен. – Возвращайтесь, иначе, аука запутает, будете кататься кругами до темени.

– Доброго пути, Алексей Петрович, – попрощался Герасим, стянув шапку с головы.

– Софья Андревна... – начал было Бартенев, но умолк.

– Прощайте, голубчик, – тихо сказала барышня. – Возвращайтесь скорее.

– Будете ждать? – спросил он.

– Буду, – отвернулась, пряча румянец.

Бартенев не сказал более ни слова, и только стук копыт по утоптанной дороге, подсказал Софье, что он уехал.

– Не печальтесь, барышня, – утешал Герасим, поворачивая возок к усадьбе. – Вернется ваш ненаглядный.

– Ненаглядный? Герася, откуда такие мысли?

– Да на что мне мысли, когда уши есть? – смеялся ушлый мужик. – Он сказал, что глаз с него не сводите, стало быть, наглядеться не можете. С того и ненаглядный.

– Ах ты, Гераська! – Софья стукнула его муфтой по спине. – Болтун ты, каких поискать!

– Зря вы, барышня. Бартенев – парень справный. Вот таких как он поискать. Ну и я неплох, тут ваша правда.

– О, мон дьё, – вздохнула Софья. – Вокруг одни хвастуны.

– На том и стоим, – Герасим ухмыльнулся и подстегнул коней.

Во дворе въехали бодро, с шутками и смехом, но веселье было недолгим: на крыльцо выскочила Ксения.

– Что, проводила своего защитничка? – хозяйская дочка улыбалась недобро. – Одна осталась?

– Во-во, – вслед за сестрой вышел и Алексашка с повязкой на глазу. – Ну что, обреченица, смеяться-то расхотелось? Теперь мы с тебя за многое спросим.

Герасим взял из возка кнут и сжал в руке, после сошел с облучка и двинулся к Кутузовым.

– Герася, постой-ка, – остановила Софья.

Она вальяжно расположилась в возке, с насмешкой оглядывая брата и сестру. Страха не было и в помине, одна лишь досада, что приходится мириться с людской подлостью и недалекостью. Это и стало причиной ее речи, какую произнесла она, глядя прямо в глаза Алексашки:

– Александр Василич, чего ж просто грозиться? Спросите уж с меня за все. Но хочу предупредить, если ваши слова мне не понравятся, то к Голубому ключику я не пойду. А что вы так смотрите? Я покамест не дала согласия стать жертвой. Откажусь, да и всем расскажу, что вы тому виной. Потом уж спрашивать будут с вас, да не кто-нибудь, а чародеи из Совета. Ну что же вы приуныли? Кстати, а как зубы ваши? Вижу, еще и глазик поранили. Везения не хватает? Так могу и вовсе отнять.

– Ах ты... – Алексашка сунулся было к ней, да остановила сестра.

– Стой, дурень! – взвизгнула Ксения. – Погубишь всех нас!

– Да-да, послушайтесь сестрицу, – Софья милостиво кивнула. – И скажите стряпухе, что хочу пышек на меду. И чтоб немедля.

– Зараза... – прошипел Алексашка, повернулся идти в дом, но поскользнулся, упал на ступеньку и расшиб себе лоб.

– Дурни! – раздался голос Кутузова. – Даже дышать не сметь в ее сторону!

Софья не стала слушать перебранку, какую затеяли на крыльце хозяйского дома. Поманила за собой Герасима и ушла во флигель.

Второй день Бартенев метался по Костроме в поисках нотариуса Фокина и его человека, которого назвали ему как Ефима Сяпина. Найти не смог ни в присутствии, ни на казенной квартире, где расположился на житье овдовевший помощник. Везде говорили одно и то же: не знаем, не ведаем. Разозлившись, Бартенев припугнул приятеля Фокина боевой волшбой, и тот признался, что они в Ярославле по важному и секретному делу об огромном наследстве. Услышав сие, Алексей отправил десяток проверенных людей за нотариусом, а сам поехал искать письмо, впрочем, больших надежд не питал, помня, что Сяпин носил его при себе, пряча за пазухой.

Употребив все свое влияние и связи, Бартенев получил разрешение на обыск, обшарил столы и шкафы Фокина и в присутствии, и в его доме в Рахманцевом переулке. Он нашел груды писем, да ни одно из них не было посланием почившего отца. В отчаянии разбил окно, но опомнился, дал денег испуганной служанке, наказав все прибрать, и вышел вон.

На улице сердито пнул сапогом сугроб, сел в седло и погнал Яшку по улице. Мчался не потому что спешил, а оттого, что не знал куда ехать: старался унять злобу, какая пышно взрастала на бессилии и безнадежности. На Русиной улице опомнился и повернул коня к дому старого друга отца, подумав, что тот может знать о письме, да застал лишь камердинера, какой и поведал ему, что хозяин уж который месяц в беспамятстве и никого не узнает по старости лет.

В сумерках, что злили Бартенева своей морозной прозрачностью и нарядностью, поехал домой. Дорогой увидал лавку, да и направил к ней уставшего Яшку.

– Есть кто? – спросил злобно.

– Милостивый государь, доброго вечерочка, – навстречу выпорхнула толстушка, одетая по последней моде. – Чего изволите?

– Белую дамскую рубаху. Самую дорогую, – проворчал, разглядывая груды шелка и лент.

– Сию минуточку, – проворковала модница. – На девицу или на мадам? Она, к примеру, как я или малютка?

– Маленькая, – вздохнул Бартенев, устало присел на диванчик и стянул шапку. – Чуть ниже вас и тоненькая. Найдите что-то из готового, но самое красивое.

– Непременно! – лавочница, несмотря на полноту двигалась легко. – Тут у нас все для стройненьких. Вот, посмотрите, и рукава со сборками, и шелк наилучший. Видите, как блестит? Портниха добавила лент на ворот, и теперь все такое покупают. Модно, сударь.

Бартенев бросил взгляд на рубаху, думая о том, что выбирает саван для любимой. От этих мыслей взъярился:

– Беру, – сказал гневно, напугав толстуху.

– Сию минуточку, – пролепетала лавочница и принялась торопливо заворачивать рубаху. – Извольте.

Бартенев щедро заплатил и вышел, спрятав сверток за пазуху, подивившись его легкости и тонкости. На улице тоскливо огляделся, но скрепился, собрался и снова помчался разыскивать тех, кто мог знать и о почившем отце, и о письме.

Поздним вечером, ничего не отыскав, возвращался домой. Проезжая мимо караульного дома*, остановил Яшку, а после – метнулся к распахнутым воротам. За бешенные деньги сторговал дюжину низовых фейерверков*, чтоб устроить для Софьи огненную потеху, какую она часто поминала. Служивые долго кланялись, обещая отправить все в Щелыково нынче же в ночь.

Потеху Бартенев придумал по дороге в Кострому, отринув мысль о кольце, какое хотел купить для нее. Решил, что шутихи ей понравятся, а вот колечко может опечалить, намекнув на помолвку, какой он грозился. Понимал Алексей и то, что кольцо суть есть подарок для него самого, а хотелось порадовать только Софью, и чтоб запомнила надолго.

– Надолго, – ворчал Алексей, вторя своим мыслям. – Надолго ли? Два дня осталось. Успеют ли найти Фокина?

В передней Бартенев скинул шубу на руки Семену, ушел в свой кабинет, запер дверь, но покоя не обрел. Насилу уговорил себя ждать утра и надеяться на добрые вести. Промаялся ночь, ворочаясь с боку на бок на жестком диване и ругаясь на верного Сёмку, что скулил под дверью, уговаривая хозяина пойти в мягкую постель на белые простыни.

Утро не стало добрым: вопреки ожиданиям, новостей не случилось. Бартенев послал еще десяток людей на поиски Фокина, щедро насыпав золота и повелев привезти письмо в Кутузовскую усадьбу. Затем собрался и уехал в Щелыково.

Гнал Яшку, торопился, не глядя на заметенные снегом дороги и вьюгу, какая собралась, да поленилась начаться: ветер поднялся, взвихрил снежную крошку, но быстро утих. У постоялого двора Соболькова Бартенев лишь попросил горячего сбитня, какого проглотил быстро, не разобрав вкуса. Потом долго мучил хозяина, наказывая встретить посыльного с письмом из Костромы, буде он приедет, и дать ему самых быстрых лошадей.

Сделав все возможное, Бартенев забрался в седло и поехал к усадьбе. Опять гнал, опять смотрел вперед себя, не отвлекаясь на искристые сугробы и елки в пушистых снежных уборах. До поворота доехал быстро, но придержал коня: аккурат к защитному пологу катился возок, а в нем сидели четверо, в одном из которых признал Алексей опекуна барышни, Михаила Ильича Глинского.