В тот миг увидал Бартенев вдалеке другой возок, каким правил Герасим, а в нем – Софью. Алексей хоть и был в смутных мыслях, обрадовался, что дитя, зная, что явилась встречать его, как и было уговорено. Знал как-то, что приехала не только за добрыми вестями, но и чтоб быстрей увидеться.

– Софья! – закричал Глинский и бросился было навстречу к ней, да стукнулся о защитный полог. – Софьюшка, синичка моя!

– Дядюшка? – барышня сошла с возка и опасливо приблизилась к опекуну; Бартенев видел горестный ее взгляд и недоверчивость, какая ясно читалась на ее прелестном личике.

– Синичка, детонька моя, – Глинский стянул шапку с головы и повалился на коленки. – Прости меня, прости!

– Михайла Ильич... – Софья бросилась к дядьке и упала на колена с другой стороны полога, прижав ладошку к прозрачной его поверхности, будто к оконному стеклу. – Дядюшка, миленький, ну что ты, что ты...

– Синичка, – плакал Глинский, вмиг состарившись в два раза против прежнего, – знал бы, что отправляю тебя в Стужу, так не отдал бы. Детонька, хорошая моя, думал есть у нас год, а оно вон как...

– Дяденька, встань, – заплакала Софья. – Встань, озябнешь.

– Пусть замерзну, пусть! – Глинский взвыл. – Мог бы, вместо тебя пошел! Мне б еще времени, хоть малую толику! Я б нашел другую какую, а тебя б отдал за Андрейку. Синичка, не знал я, что Стужа так близко. Обманули меня Кутузовы, обманули! Заговорили, навтолкали в уши, что в гости зовут, чтоб ты попривыкла, чтоб другим годом не боялась. Сонюшка, это мне наказание за то, что сам хотел их облапошить. А за тебя всю жизнь буду молиться. Кто ж дите свое любимое отдает? Это ж как сердце себе вырвать.

– Дяденька, хороший мой, не плачь. Не твоя вина, не твоя! Зла не держу, верь мне. Миленький мой, голубчик, тебя отцом почитала, так разве могу я обижаться. Как я рада, что вы все приехали, как рада, – Софья улыбнулась сквозь слезы. – Думала, что отдали меня и позабыли.

– И думать такого не моги, – Глинский утирал слезы шапкой, зажатой в кулаке. – Как узнали про Стужу, сразу к тебе. Наша ты, наша, синичка Сонюшка.

– Софья, – из возка Глинских вышел молодой человек, высокий и статный, – Софья, здравствуй.

– Андрюша, братец, – барышня улыбнулась, утирая мокрые щеки. – Как я рада тебе. И Митя тут, и Любочка.

– Сонюшка... – в возке зарыдала девица. – Сестричка...

– Ну будет тебе, – другой молодой человек, какого Бартенев определил, как Дмитрия, выскочил из возка и потянул за собой сестру. – Не огорчай Софью.

Бартенев спешился и встал поодаль, не захотел мешать разговору, какой не утихал: плакали, смеялись, шептали что-то. Алексей видел перед собой семью, да крепкую и такую, в которой любят друг друга искренне и тепло. Пожалел, что о нем самом плакать будет некому, но печалиться не стал, однако, не потому, что не захотел, а оттого, что почувствовал злость; Андрей уж очень горячо смотрел на Софью, и то Бартеневу совсем не понравилось.

– Доброго дня, – поздоровался громко, прошел сквозь защитный купол и поднял барышню с колен. – Софья Андревна, замерзли?

– Алексей Петрович, и вы тут? – Глинский заторопился, начал было подниматься, да неуклюже, по стариковски. – Слыхал, вас палачом.

– Верно, Михайла Ильич. Меня, – не стал врать Бартенев.

– Знаю, что в Совете вы были против обряда, – вздохнул Глинский. – Вот судьба-то...

– Сударь, вряд ли вам стоит тут оставаться, – Андрей нахмурился. – Дайте нам время поговорить с Софьей.

– Андрэ, ну зачем ты? – барышня укоризненно покачала головой. – Алексей Петрович делает все, чтобы я выжила.

– Так ли? – Глинский с надеждой посмотрел на Бартенева. – Так ли?

– Сделаю все, что в моих силах, – Алексей ответил коротко, злобно глядя на Андрея.

– И что в ваших силах? – ярился и старший сын Глинского.

– Андрэ, голубчик, поверь, многое, – закивала Софья. – О, мон дьё, прошу тебя, не хмурься, у тебя такой грозный вид, что мне страшно.

– Софья, – Андрей мгновенно остыл, – мне нужно многое тебе сказать.

– Потом скажете, сударь, – Бартенев положил руку на плечо барышни и чуть притянул к себе. – Вечереет, а вам еще обратно ехать.

– Сонюшка, а я вот тебе духи привезла, – встряла Люба. – Твои любимые, фиалковые. Подумала, обрадуешься. А как передать-то? Полог же.

Бартенев протянул руку и забрал сестринский подарок, получив в ответ улыбки сразу двух барышень.

– Спасибо, голубушка, – Софья спрятала склянку за пазуху. – Жаль, я без подарка к тебе.

– Софья, я хотел книг захватить, да подумал, что не до них теперь, – Митя печально изогнул брови. – Молимся за тебя, сестрица. И будем молиться.

– Софьюшка, синичка моя, – снова всхлипнул Глинский, – мы тут будем, поблизости. Поживем на постоялом дворе.

– Не стоит, – в разговор влез Бартенев. – Перед обрядом все уезжают подальше. Стужу мало кто выносит даже за защитным пологом. Не рискуйте понапрасну.

– Дядюшка, – Софья вздрогнула, – поезжайте! Не нужно тут из-за меня!

– Детонька, не смогу я уехать, не смогу, – вздыхал поживший дядька. – Как оставлю? Одна ведь совсем.

– Я вовсе не одна, – Софья улыбнулась. – Со мной Алексей Петрович.

– Палач? – разозлился Андрей.

– Защитник, – барышня положила ладошку на плечо Бартенева. – Я ему верю.

– Софья, на два слова. Прошу тебя, – Андрей смотрел умоляюще.

– Что, Андрэ? – Софья потянулась на ним в сторонку, а Бартенев едва сдержался, чтобы не схватить ее и не отпускать от себя.

– Алексей Петрович, – позвал Глинский тихо, – просьба есть. Все, что пожелаете, исполню, только согласитесь.

– Слушаю, – Бартенев косился на Андрея и Софью, какие шептались сквозь полог.

– Отдайте потом ее тело. Знаю, что раньше сжигали по весне*, но то нехристи творили, не православные, – всхлипнул дядька. – Сам схороню, заупокойную...

– Михайла Ильич, рано еще об этом, – оборвал Бартенев и сжал кулаки. – Погодите ее хоронить.

– Она наивная, верит еще, что спасется. А вы-то что ж? – вздохнул Глинский. – Вам ли не знать, что от Карачуна живыми не уходят.

Бартенев скрипнул зубами от злости, понимая, что поживший чародей прав, и постарался ответить честно:

– Сделаю все, что смогу, – кивнул. – Если не выйдет, тогда уж и у меня к вам просьба. Заберите и мое тело, похороните рядом с ней.

Глинский долго смотрел на Алексея, в глазах его – мудрых и печальных – отражалось много того, что было понятно и без слов. Через малое время он кивнул и ответил:

– Сделаю, как просите. И дай вам Бог, Алексей Петрович, что не оставите синичку одну. Зачтется вам на том свете. Господи, за что ж нам все это?

– И еще одно, – Бартенев оглянулся на Герасима, что топтался у возка. – Откупную на кучера вашего. Верный человек.

– Ох ты, – Глинский полез за пахузу, – из головы вылетело. Привез откупную, хотел синичку порадовать. Так вы уж отдайте сами.

Алексей забрал грамотку:

– Михайла Ильич, послушайтесь моего совета, уезжайте, – Бартенев опять смотрел на беседующих Софью и Андрея. – Здесь помочь вы ничем не сможете, а в Костроме – да. Если мне удастся задуманное, то сразу после обряда мы поедем к город. Какими мы выйдем после встречи с Карачуном, я не знаю, но может понадобиться лекарь. Отыщите Столетова, он лучший. Дайте ему золота и отправьте в день обряда в мой городской дом. Пусть ждет.

– Все сделаю, – кивнул Глинский. – Молиться стану. И вот еще, дайте нам хоть малое время, чтоб проститься с синичкой.

– Не говорите ей прощальных слов, – насупился Бартенев.

– Не скажу, – Глинский шмыгнул носом. – Не дурень, понимаю.

Пришлось Алексею встать поодаль и дать Глинским времени на разговор. Он злился, примечая горячий взгляд Андрея, но держался, зная, что для Софьи такая встреча – отрада. Бартенев видел теплую улыбку на ее лице и радость, какую понимал очень хорошо: знать, что тебя не предали, всегда счастье.

– Что, сударь, не нравится? – Герасим, какой подошел не слышно, ухмыльнулся. – Старшенький завсегда глядел на Софью Андревну. Да не так чтоб по-братски.