– Алексей Петрович, пощадите... – прошептала она.

– Тогда уж и я прошу пощады, – ответил Бартенев, прижавшись щекой к ее макушке. – Вы понятия не имеете, что творите со мной. Софья, быть может, вы правы, мне следует уйти, иначе Карачун не дождется своей жертвы.

Он отпустил девушку из объятий и отошел на шаг, глядя как она оборачивается к нему. Бартенев снова встретил ее горячий взор и замер, позабыв, что нужно дышать.

– Почему? – спросила Софья тихо.

– Если мне не изменяет память, то жертва должна быть невинной.

– Вы... – она смутилась и залилась румянцем, – вы бесстыдник, сударь.

– А вы очаровательны, сударыня, – Бартенев опомнился и отвесил шутовской поклон. – Изумительный аромат. Фиалковое масло?

– Подарить вам склянку? – Софья ехидно изогнула брови.

– Предпочту духи на вашей шее, Софья Андревна.

– А знаете, что предпочту я? – она сложила руки на груди и смотрела гневно.

– Разумеется, – он деловито кивнул. – Хотите, чтобы я ушел и никогда более не попадался вам на глаза.

Софья сердилась недолго, и вскоре ее личико украсила улыбка, за которой последовал звонкий и заразительный смех:

– Мон дьё, – она отдышалась. – Алексей Петрович, может, удивлю вас, но я бы хотела совершенно другого.

– Мон дьё, – Бартенев притворно удивился. – Софья Андревна, хотите, чтобы я остался, и жертва не состоялась?

– Я хочу, чтобы вы спасли меня и всех людей на свете от Стужи, – она стала серьезна. – Простите, я поначалу растерялась совсем, расстроилась, но теперь готова помогать во всем. Пусть я не такая сильная чародейка как вы, но все, что есть, отдам вам.

Она протянула руку и раскрыла ладонь, на которой расцвел призрачный подснежник, едва заметно мерцавший в полутьме коридора:

– Это родовое заклятие надежды, Алексей Петрович. Потому и галантус. Русские называют его подснежником. Любопытная легенда*, да и уместная, – сказав все это, барышня кинула колдовской аркан в Алексея. – Больше у меня ничего нет.

– Софья... – изумленный Бартенев шагнул было к ней.

– Спасибо, – она остановила его жестом. – Вы отвлекли меня от дурных мыслей. Не бойтесь за меня, сударь, я справлюсь. Рыдать не стану, лучше буду молиться о вас денно и нощно.

– Мы, – он серьезно кивнул, – мы справимся. Вы не одна, я говорил об этом не раз. Доброй ночи, Софья.

– Доброй, Алёша, – она качнулась к двери своей спальни, но на пороге обернулась: – И все ж не подозревала в вас дамского угодника.

Ее легкий кокетливый смех, ее игривый взгляд и обворожительное лукавство, не оставили Бартенева равнодушным:

– Хотите кого-то обвинить, начните с себя, – попенял он. – Слишком красивы и притягательны. Я бы сказал – чересчур.

Она чуть помедлила с ответом, после высказалась, улыбнувшись:

– Надеюсь, ваша очаровательная любезность не проявление жалости. Хотите потрафить моей гордыне напоследок?

– Я хочу совершенного иного, сударыня, – Бартенев метнул в нее огненный взгляд. – И судя по тому, что вы все еще говорите со мной, моя очаровательная любезность вам по нраву. Это вселяет надежду. Вот и прекрасно. После обряда мы вернемся к этому разговору.

– Какая самоуверенность, – Софья насмешливо фыркнула и ушла, оставив Алексея в полутемном коридоре и таком же рассудке.

– Вы подарили мне галантус, маленькая интриганка, – прошептал Бартенев. – Значит, мои надежды осуществятся.

Он развернулся и ушел в гостиную, где постелила ему Настасья. Сбросил камзол, скинул сапоги и улегся поверх одеяла, приготовившись к бессоннице и мыслям, какие лишали покоя. Однако ошибся: сон сморил Бартенева незаметно, будто выждал удачного момента, и показал странное, что почудилось явью; дверь гостиной отворилась, и на порог ступил почивший отец Алексея, какой виделся молодым, будто стряхнул с себя годы и седину, став ровесником сыну.

– Алёшка, очнись, – приказал покойник, встав рядом с камином. – Запомни, сын, ты должен прочесть мое письмо. Запомни накрепко! Иначе будет много загубленных душ, какие не найдут себе покоя. Письмо, Алёшка!

Бартенев вскочил с дивана, бросился было к отцу, но замер, потрясенно глядя в дверной проем; там стояла женщина в долгой белой рубахе, сияла голубым светом, казалась прозрачной и напоминала Софью: те же синие глаза, та же легкая улыбка и красивый изгиб бровей.

– Елена поможет, – прошептал отец и рассыпался серебристой пылью, какая взвихрилась и растаяла.

В тот миг Алексей проснулся и долго еще смотрел по сторонам, не понимая, что стряслось: то ли сон, то ли явь, то ли волшба.

– Мерещится, – он уговаривал сам себя, потирая глаза. Однако не давала покоя прозрачная Елена и именно потому, что была так похожа на барышню Петти. – Рачинская, не иначе.

Бартенев встал, прошелся по гостиной, приметив, что ночная темень рассеивается, уступая место утру. Шагнул к двери и обомлел: на створке сияли капли, стекали вниз и падали на пол. Ошарашила Алексея не вода, а то, что была она ровно такой же голубой, как в Ключике.

– Эва как… – прошептал, а после услышал, как открывается дверь в спальне Софьи. Не думая ни мига, бросился к ее покоям, а добежав, успел подхватить барышню, что выскочила ему навстречу.

– Она была здесь, – шептала испуганная Софья. – Была вот тут, прямо у моей кровати. Прозрачная...

Бартенев прижал к себе трясущуюся Софью, но постарался думать не о пьянящем аромате ее волос и податливом горячем теле, а о том, что привиделось им обоим:

– И я видел сон. В нем тоже была прозрачная, – сказал он тихо. – И отца видел, он говорил о письме. Что за письмо? Откуда? Уж сколько лет он в могиле...

Потревоженная память встрепенулась и подкинула события того дня, когда Бартенев узнал о жертве Стужи. Он вспомнил человечка от нотариуса Фокина, что бежал за ним, но не догнал.

– Таких совпадений не бывает, – сказал Бартенев, не узнав своего голоса.

– Что? Что, Алёша? – барышня подняла к нему личико.

– Софья Андревна, я должен ехать в Кострому.

Она помолчала недолго, а после уверенно кивнула:

– С Богом, голубчик. Поезжайте.

------

Реприманд - упрёк.

Легенда - легенда о подснежнике (лат. Galanthus - галантус). Народ очень хотел, чтобы весна поскорее наступила, но зима была настолько злой и холодной, что сумела запугать не только все цветы, но даже Солнце. Только маленький подснежник не испугался и сумел пробиться сквозь снег. Увидев эти цветы, Солнце выглянуло из-за туч и улыбнулось. Так и началась весна. Подснежник считается цветком надежды.

– Алексей Петрович, поезжайте уж, – выговаривала Софья. – Совершенно не понимаю, голубчик, вашего страха.

– Страха? – нахмурился Бартенев. – Ужаса, сударыня. Так тяжело поверить, что я тревожусь о вас и не хочу оставлять одну?

Софья на миг позабыла и свой ночной кошмар, и близость обряда, улыбнулась и кокетливо похлопала ресничками. После перекинула косу на грудь, поправила шапочку и легкой походкой направилась вон из флигеля. На пороге обернулась к Алексею:

– Шарман, месье, – проворковала нежнейшим голоском. – Вы такой милый, когда хмуритесь. Очаровательные бровки, се манифик.

– Софья, – Бартенев рассердился, – вы можете быть серьезны? Запомните...

– Ой, опять, – она махнула на него муфтой, какую держала в руке. – Снова будете наставлять, что мне можно и чего нельзя? Экий вы скучный. Право слово, зевать хочется.

Высказав все сердитому Щелыковскому лешему, барышня Петти вышла за порог, остановилась на крылечке, вдыхая свежий морозный воздух и жмурясь от яркого солнца, что едва взошло и окрасило высокие сугробы розовым.

– Мон дьё, как же я соскучилась по прогулкам! – она сбежала со ступенек. – Герася! Где ты?!

– Тут, барышня, – мужик подошел. – Эва как снег-то скрипит под сапогами.

– Так Стужа. А не проводить ли нам Алексея Петровича до поворота? Верочка сказала, что там кромка защитного полога, дальше нельзя.