– Сей миг! – Герасим заулыбался. – Эх, прокачу вас с ветерком!

– С каким еще ветерком? – Бартенев подошел неслышно и остановился за спиной Софьи. – Мороз страшный. Деревья трещат. Хочешь, чтоб простыла?

– Барышня? – Герасим не сдержал смешка. – Простыла? Скорей жареный петух вскочит и закукарекает. Сколь помню Софью Андревну, ни разу не хворала. Вечно зимой нараспашку бегалась, осенью под дождем скакала, так еще и в лужах полоскалась. Ох и доставалось ей от тётки.

– Герасинька, запрягай, – барышня шаловливо улыбнулась и пошла со двора, то и дело оборачиваясь на Бартенева, какой шагал за ней, хмурился и ворчал себе под нос. – Алексей Петрович, а что это вы там бубните, а? Опять стариковское взыграло?

– Взыграло, – Бартенев догнал ее и пошел вровень. – У меня стариковское, у вас – ребяческое.

– Завидуете? – хихикала барышня.

– Радуюсь.

– Чему же?

– Тому, что еще не сошел с ума, слушая вас. Чуть тронулся, только и всего, – Бартенев остановился у ворот усадьбы, глядя на хозяйский дом. Софья проследила его взгляд, увидав Ксению, какая подсматривала за ними из окна большой гостиной.

– Они не побеспокоят, – сказал Бартенев. – Вы теперь для них самое дорогое, поверьте. Хотите напугать Кутузовых, пригрозите отказом от обряда.

– Я не боюсь, Алексей Петрович, – Софья покачала головой. – Чего уж мне теперь бояться?

– Не говорите так, – он разозлился и сильно.

– Не буду, – она шагнула к нему. – Уж простите мне, не сердитесь. Поезжайте и ни о чем не тревожьтесь. Только возвращайтесь с добрыми вестями. Я надеюсь, сударь. Надеюсь на вас, как ни на кого другого.

– Вот то-то же, – он довольно ухмыльнулся и надел шапку, какую держал в руке. – Что вам привезти из Костромы?

– Ой, голубчик, а привезите мне шелковую рубаху, – Софья встрепенулась. – На обряд же надо идти в одной рубахе и босой. Только возьмите самую лучшую, ладно?

– Софья, – Бартенев изумленно разглядывал ее, – вы не шутите?

– Какие шутки? Если та прозрачная, которая приходила ко мне ночью, прежняя жертва, то я совсем не хочу выглядеть как она. Вы заметили, какой простой фасон? Ни вышивки, ни сборок на рукавах. Если уж идти к Карачуну, так хоть нарядной. Жаль, что прическу нельзя сделать, очень жаль. И откуда у Мороза такие фантазии, что обреченица должна быть непременно простоволосой?

Софья не то чтобы всерьез думала о нарядах, но привычка следовать совету почившей тетки Ирины, пересилила: та всегда говорила, что женщине пристало быть хорошо одетой при любых обстоятельствах, будь то праздник, поминки, крестины или смерть.

– Софья Андревна, я сдаюсь, – Бартенев смотрел на нее странно: и с нежностью, и с ярким блеском в глазах. – Будет вам рубаха. Да и не только она.

– А что еще? – Софья не сдержала любопытства и шагнула к нему ближе. – Что?

– А вот не скажу, – Бартенев склонился и прошептал ей на ухо: – Теперь мучайтесь неизвестностью. Считайте, что это месть за старика.

– Подарок? – Софья поежилась и хихикнула: его меховой воротник щекотал ее щеку.

– Подарок, – кивнул.

Барышня на миг забылась, засмотревшись не пригожего Бартенева, а после удивила саму себя: положила ладошку к нему на грудь, поднялась на мысочки и легонько поцеловала в щеку. Впрочем и отпрянула скоро, испугавшись собственной смелости.

– Это за подарок, – прошептала и опустила личико, полыхнувшее стыдливым румянцем.

– А за просто так? – Бартенев смотрел горячо, да так, что Софья едва не вспыхнула от его взгляда. Вспомнила и его крепкое объятие давешней ночью, и его губы на своей шее, и его слова, какие туманили разум.

– Алексей Петрович... – пролепетала барышня, не зная куда деться от его пламенного взора. Собралась было отойти, да он не пустил: взял за локоть и потянул к себе.

– Только лишь за подарок? Жадная, – попенял Бартенев, склонившись к ней.

– Мы не одни, – прошептала Софья, увидав вдалеке Герасима, и попыталась было отойти.

– А если б были одни? – удержал за руку, крепко сжав горячими пальцами ее ладошку.

Софья и хотела бы упрекнуть его в излишней настойчивости, быть может, в бесстыдстве, да не смогла. Потерялась, смутилась, но за собой знала, что эдакое бессилие делает счастливой, заставляя позабыть обо всем, кроме мужчины, что стоял перед ней; высокий черноглазый Бартенев волновал ее куда больше, чем Юрочка Пушкин, в которого она влюбилась еще подростком, увидав в церкви, аккурат перед Пасхой. Правда, чувства эти не выдержали испытания временем: иссохли за пару месяцев, скукожились и осыпались пылью, оставив по себе приятные воспоминания о том, как сладко ныло сердечко майскими ночами.

Она смотрела на Бартенева, забывшись и жалея лишь об одном: на счастье оставалось слишком мало времени. Быть может, это и стало причиной грусти, которая окутала, заставила померкнуть теплую радость и нежность, что затеплились в ней.

– Алёша, – прошептала тихонько, – как жаль, что мы не встретились раньше.

Он вздрогнул, взгляд его стал тоскливым, видно, в ответ на ее печаль. Бартенев прикрыл глаза на миг, а когда снова посмотрел, Софья увидела другого человека: решительного, сильного, пылкого.

– Я тебя не отдам. Никому, – отчеканил.

Теперь пришел ее черед вздрогнуть и замереть: она не могла и представить себе, что один лишь взгляд может так обжечь.

– Не отдавай, Алёша, – не удержалась от слез.

В тот миг подошел к ним Герасим, покашлял тихо, будто упреждая:

– Сударь, Яшку вашего запряг и возок уготовил. Едем, нет ли?

– Едем, Герасинька, – Софья смахнула слезу со щеки. – Едем.

К возку барышня едва ль не бежала, все боялась оглянуться на Алексея, чтоб не заплакать, чтоб не показать, как ей горько. Не хотела печалить его, зная как-то, что это сделает Бартенева несчастным, а то и вовсе – бессильным.

Кони мчали быстро и резво, полозья возка повизгивали на снегу, будто подпевали морозу, какой кусал за щеки, но тем и бодрил. Герасим нахлестывал лошадей, свистел, видно, старался распотешить Софью, да она не откликалась на его задор: смотрела на Бартенева, что ехал верхом рядом с санями. Хотела запомнить его таким: крепким, красивым, с нахмуренными соболиными бровями и блестящей теменью глаз. Бартенев же, как назло, отвечал ей взором, в каком чудился огонь. Софья вздыхала, отворачивалась, но после снова глядела.

– Софья Андревна, – Алексей выпрямился в седле и лихо заломил шапку, – Вернусь третьим днем поутру. Так вы уж встречайте тут же, у поворота.

– Вот еще, – она насмешливо фыркнула, глядя на лихого Бартенева. – Охота была мерзнуть.

– Отчего ж нет? – он потешно приосанился. – Согласитесь, я прекрасная компания. Или у вас есть на примете кто-то лучше?

– Что вы, голубчик, – она беспечно помахала рукой. – Лучше вас и не найти. И сладкоречивы, и милы, и галантны. Не подначиваете, не потешаетесь над наивной девушкой, да и хвастовства в вас никакого. Само совершенство.

– Рад, сударыня, что оценили меня по достоинству, – он важно покивал. – Вы гораздо умнее и прозорливее, чем я думал.

– Вы обо мне думали? – она кокетливо склонила голову к плечу. – Теперь мне неловко перед вами.

– Отчего же?

– Оттого, сударь, что я о вас – нет.

– А этого и не нужно, – он хмыкнул. – Довольно и того, что глаз с меня не сводите.

– Так больше смотреть-то не на кого, – она обвела рукой высокие ели и сугробы.

– Безумно рад, что в кои-то веки у нас нашлось нечто общее, – ответил Бартенев.

– Что же?

– А то, Софья Андревна, что и я думал о вас за неимением другого. Впрочем, иногда я вспоминал о Яшке, – Бартенев потрепал коня по шее. – Надеюсь, вы простите мне эту переменчивость.

– Разумеется, прощу, – она послушно закивала. – Но припомню, и не раз.

Чудно, но ехидная пикировка развеселила всех: Герасим похохатывал, Бартенев улыбался, Софья смеялась. Впрочем, совсем скоро дорога привела к кромке защитного полога, какой едва заметно мерцал и переливался на солнце, походил на прозрачную слюду и чуть рябил, будто вода, по которой прогулялся легчайший ветерок.