Прошел с десяток шагов, распахнул дверь своих покоев и встал столбом: богато убранная комната удивляла, особо после заснеженного леса, руин Щелыковской усадьбы и муторной дороги. Первый миг Алексей не понял, куда попал, но сообразил, что в своем доме, выдохнул облегченно и пошел к постели. Посреди спальни зацепился ногой за ковер и рухнул как подкошенный. Успел лишь заметить солнце за окном и услышать причитания Семёна:

– Ой! Батюшка, Алексей Петрович...

Бартенев ответить не смог, прикрыл глаза и провалился в темноту.

------

Печурку в ней разожги - раньше в колымагах ставили маленькие печи, чтобы можно было греться, путешествуя зимой.

Сознание возвращалось к Бартеневу неохотно: он цеплялся за изумительно сладкий сон, в каком он обнимал Софью, а она отвечала ему лучезарной улыбкой и гладила ласковой ладошкой по щеке. В тот миг, когда он склонился целовать ее гибкую шею, она засмеялась и развеялась дымкой, превратив мир вокруг Алексея в гулкую пустоту, полную тоски.

Бартенев дернулся, захотел крикнуть, но не смог и увяз в болоте, какое цепко держало его в своих тесных объятиях. Он было принялся барахтаться, но услыхал тихий шепот, каким обычно разговаривают у постели больного:

– Двое суток уж спит. Видно, Карачун выпил его подчистую. Ну да ничего, посидим рядом, да, Митька? Глядишь, пополнится.

– Батя, так не родня мы ему, – послышался второй голос.

– Так, да не так. Мы чародеи в двенадцатом колене, а Бартенев – в пятнадцатом. Нам и такое по силам. Ты, Митька, помолчи, посиди смирно. Должны мы ему за Сонюшку.

Алексей никак не мог открыть глаза, то пропадал во сне, то возвращался в мир, после оставил попытки и просто слушал, понимая, что силы прибывает, однако, медленнее, чем хотелось бы.

– Софью тут оставлять никак нельзя, – снова раздался тихий голос того, кого называли батей. – Здесь, конечно, Вера Семённа, но Бартенев-то холостюет.

– Так все уж знают, что спаслись от лютой смерти и Стужу одолели. Нет, бать, Бартенев и Софья нынче триумфаторами. К таким грязь не липнет, – отвечал Митя-сын.

– Да не о том я, – раздраженно ответил отец. – Андрейка сердится. Сидит возле синичкиной спальни, караулит. Видно, вскоре попросит сватать ее для себя.

После этих слов Бартенев понял, кто именно сидит у его постели. Он разозлился, крепко сжал кулаки и открыл глаза, вынырнув из полусна, а через миг поднялся с подушки и сел, разглядывая Михайлу Глинского и его младшего сына, Митю.

– Батюшки святы, – вздрогнул опекун барышни Петти. – Алексей Петрович, напугали. Уж не мы ли вас разбудили?

Бартенев приготовился высказать все, что думает о Глинских, а особенно – об Андрее, который, со слов Михайлы Ильича, караулил Софью у ее спальни. Однако сдержался и даже поздоровался:

– Доброго вечера, – кивнул, посмотрев в окно. – Как Софья Андревна? Пришла в себя?

– Пришла, сударь, пришла, – закивал Глинский. – Лекарь был в полдень, наговорил умного, да все свел к одному: нужно побольше спать. Порошок какой-то ей дал, а она и уснула.

– Тогда не следует ей мешать, – Бартенев нахмурился.

Глинский сморгнул, видно, удивившись Алексеевой неприветливости, однако, ответил:

– Мы незваными гостями, уж не обессудьте.

– Гостям рад, – Бартенев свел брови к переносице, не в силах принять новости об Андрее, а уж тем более – о близком его сватовстве к барышне Петти.

– Мы за Софью тревожились, – осторожно встрял в разговор младший Митя. – Да и вы без сил.

– Благодарю, я здоров, – Бартенев встал с постели: – Семён! Умыться!

Глинские переглянулись и засобирались, поняв неоднозначный намек Бартенева.

– Алексей Петрович, так мы другим днем Софью заберем. Дай вам Бог, приютили синичку нашу, – Глинский благодарил искренне, от сердца. Жаль, Алексей не принял дружеского расположения, чувствуя болезненные уколы ревности.

– Софья Андревна останется здесь столько, сколько понадобится, – хмурый Бартенев взялся за шлафрок и накинул поверх рубахи.

– Алексей Петрович, с какой же стати? – Глинский выпрямился и смотрел удивленно. – У нее есть дом, семья. Отчего ж ей вдруг у вас оставаться? Чай, не родня.

Пока Бартенев пытался найти повод, в дверь влез Семён и засуетился: поставил кувшин с водой, вытащил чистую рубаху и штаны.

– Так мы пойдем, Алексей Петрович, – Митя поклонился. – Спасибо за сестрицу, не дали пропасть.

– Ступай, Митька, – Глинский подтолкнул сына к двери, потом зыркнул на Семёна, мол, уйди, а тот послушался и вышел.

– Дело какое-то? – Бартенев ждал ответа.

– Дело, Алексей Петрович, – Глинский насупился. – Софью позорить не дозволю. Чтоб девица да в чужом доме, да при холостом? Не будет этого.

– Когда отправляли ее в Щелыково, об этом не думали? Так отчего сейчас вспомнили? – не сдержался Алексей. – Михайла Ильич, я знаю вас как человека уважаемого, уверен, что отдали ее в жертву не по своей воле, но поверьте, в моем доме ей ничего не угрожает. Здесь моя вдовая родственница, приличия соблюдены. Если же репутации Софьи будет нанесен урон, я отвечу за все. Завтра Совет, так вот после хотел ехать к вам, просить ее руки для себя.

Глинский посмотрел недобро:

– Скажу так, Алексей Петрович: неволить ее боле не стану. Посватаетесь, так ее первую спрошу, пойдет за вас иль нет. Отдали ее Карачуну не спросив, да тут же в жены по сговору? Нет, этому не бывать.

Бартенев не то чтобы сник, но задумался и крепко: Софья никогда не говорила о любви. Она радовалась ему – он знал это наверно, – она искала у него защиты, кокетничала и даже целовала, однако, все это можно было счесть проявлением юности и свойственному ей любопытству. Алексей подумал и о тревоге, в которой жила барышня последние дни, помножил ее на все проявления и пришел к неутешительному выводу: его мечты могли не совпасть с ожиданиями Софьи. Последним ударом стало понимание, что она никак не ответила на его слова сделать ей предложение о замужестве.

Бартенев прошелся по спальне, чувствуя на себе тяжелый взгляд Глинского, остановился у окна и ответил просто:

– Согласен. Пусть выберет сама, – пристукнул кулаком по стене. – Но нынче она останется здесь, наберется сил, а завтра уж..

– Поутру приеду за ней, – Глинский поклонился. – Дай тебе Бог, Алёша, за то, что спас мою синичку. Век не забуду. Так не прощаюсь, завтра свидимся.

– До встречи, Михайла Ильич, – поклонился и Бартенев, проводил взглядом опекуна Софьи и снова задумался.

Вскоре вернулся слуга, и Алексей начал допрос:

– Что Софья Андревна? Проснулась?

– Никак нет, – покачал головой Семён. – Пополудни, когда пузатый лекарь ушел, собралась было к вам, да Глинские нагрянули. Уложили в постель, велели горячего подать, да барышня поела, как птичка поклевала, а потом снова уснула. Поверьте моему слову, лекарь тот – колдун зловредный. Где это видано, чтоб спать день напролет?

Семён болтал обо всем, помогая обиходить хозяина: подал умыться, гладко выскоблил щеки, принес чистого и долго оправлял на Бартеневе одежду. Все это время Алексей пропадал в мыслях о Софье, вспоминая ее слова, сказанные у Голубого ключика: «С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь – и подавно». Он понимал, что все это было заботой о нем, однако, сомнения родились, и их ядовитая горечь печалила и заставляла злиться.

– Довольно, – Бартенев положил руку на плечо верного слуги. – Ступай, Семён. Спасибо тебе.

– Алексей Петрович, велю подать пирога. Нынче стряпуха расстаралась.

– Подай, – рассеянно кивнул Бартенев, почувствовав голод. – Как только Софья Андревна проснется, скажи мне. Вера Семённа с ней?

– А где ж ей быть? С ней. Вот хорошая женщина, добрая. И собой недурна, не старая еще, – улыбнулся слуга и ушел, оставив хозяина одного.

Бартенев некоторое время метался по спальне, после не выдержал и пошел к покоям барышни. На пороге встретилась ему Кутузовская вдова и преградила путь: