– Все исполню, Лексей Петрович, – кланялся мужик. – Дай тебе Бог.

Алексей проводил взглядом груженые телеги, сел в седло и повернулся было уехать, но задержался, обернувшись к разрушенной усадьбе. Ждал, что накатит грусть, все ж, прожил в доме немало, но не случилось: унялся, успокоился, будто скинул с плеч тяжкую ношу и вздохнул легче. Если б не страшная ночь, не жуткий испуг за Софью и не битва с Карачуном, Бартенев бы радовался, что все удалось. Но сил не было, руки слушались плохо, глаза слипались, а мысли ленились, увязнув в усталости, как мухи в меду.

– Софья, – напомнил он сам себе и тронул верного Яшку, вывел его за ворота, какие одиноко стояли в разрушенной усадьбе.

Бартенев догнал колымагу, повел коня вровень с дверцей, склонившись так, чтоб увидеть свою синичку, а она сама приникла к оконцу и улыбнулась светло. От этого Алексей стал рад, выпрямился и уж более не думал об усталости, о тяжкой ночи и о том, что сотворил. Иным разом, ругал бы себя, но теперь совесть его промолчала, и он понял, что правда на его стороне. Тем успокоился и вывел Яшку вперед колымаги.

Ночная темень, будто сжалившись над путниками, чуть отступила, выпустив из-за облаков полную луну. Снег сиял, освещая путь, утоптанная дорога стелилась под копыта лошадей и не предвещала ни сугробов, ни поваленных деревьев. Оттого и добрались скоро до постоялого двора Соболькова, какой виделся пустым и безжизненным.

– Попрятались от Стужи, – кивнул с облучка Герасим, укутанный в тулуп. – Алексей Петрович, да что нам тут? Лошади у нас свежие, накормлены. Дровишек для печурки есть. Может, ходу? До утра домчим до Лопушков, а там ужо и роздых.

– Едем, – Бартенев принял решение, махнул Герасиму рукой, а сам опять подобрался к оконцу колымаги, в надежде увидеть Софью. Не случилось: вместо барышни выглянула Кутузовская вдова и посмотрела тревожно.

– Что? – Бартенев сдвинул шапку и склонился с седла. – Что, Вера?

Вдовая приоткрыла оконце и зашептала:

– Плохо, дружочек. Софинька в горячке. Простыла наша птичка. Я укутала ее, а не надо бы, а то и вовсе сгорит. Алёша, быстрее бы до дома, лекаря бы.

– Поторопимся, – Бартенев сжал зубы, отгоняя от себя отчаяние. – Вера, прошу тебя...

– Не тревожься, смотрю за ней.

Алексей снова склонился, увидел Софью, что прикрыв глаза, лежала на шубе. Заметил и яркий румянец на ее гладких щеках, и горестно изогнутые брови, и тонкую руку поверх блестящего меха.

Накатил страх, да такой, который делает волосы седыми, а после – ярость: боялся Карачуна, а теперь мог потерять Софью и без него.

– Гони! – крикнул, едва ли не отчаянно. – Гони!

– П-а-а-а-шл-и-и! – Герасим подстегнул коней, а те послушались и помчали.

Рассвет застали уж на тракте: Герасим, сжав челюсти, смахивал с бороды налипший иней, ругался и гнал уставших лошадей. Бартенев и сам едва держался, но уповал на выносливость Яшки и на свои оскудевшие силы.

– Герасим, загоняй на постоялый двор к Лопушкову!

На общем подворье Бартенев швырнул золота, приказав новых коней. С болью в сердце расстался с выбившимся из сил Яшкой, взяв для себя незнакомого вороного, какой показался ему крепким.

– Алёша, – послышался тоненький голосок барышни.

– Синичка, что ты? – Бартенев поторопился к девушке, которую вывели из колымаги. – Что?

– Не тревожьтесь, я чуть простыла, – говорила с запинкой, утешая его. – Мне б умыться...

– Дружочек, мы только на двор и обратно, – Вера крепко держала барышню. – Попроси питья теплого, прикажи, чтоб не горячее. На меду надо бы.

– Софья... – Бартенев смотрел за девушку.

– Не бойтесь, я выдержу, – прошептала она и натужно вздохнула. – Долго ль еще до Костромы?

– К полудню будем, – он не удержался, поправил выбившийся из-под шапочки светлый локон барышни.

– Сударь, люди кругом, – она, несмотря на горячку, смутилась и потупилась.

– Тебе не все ль равно?

– Вы такой бледный, – она заметно огорчилась. – И колючий, должно быть.

– Ну уж простите, Софья Андревна, не до бритья. Не собирался я на ассамблею, – Бартенев потрогал свою щеку, на какой проступила щетина. – Да и склянки с духами нет при мне.

– Могу одолжить, – она слабо улыбнулась. – Фиалковые подойдут?

– Избавьте, – он поднял руки. – И не стойте не холоде. Вера Семённа, уж пригляди.

– Настя, за мной ступай! – приказала вдовая и повела Софью.

Бартенев прислонился спиной в бревнам постоялого дома, глядя на Герасима, какой шел по двору, держа в вытянутых руках кувшин.

– Глотните-ка. Кружка за пазухой. Иль побрезгуете?

– Не до политесов. Хоть из копыта, – Бартенев достал выщербленную кружку и подставил ее Герасиму. Выпил теплого и отдал посудину мужику, какой и сам глотнул.

– Идут, – мужик поднял ворот тулупа. – Ехать надо.

И снова была заснеженная дорога, редкие дома по обочинам и тугие столбы печного дыма, какие стремились к небу.

В Кострому въехали за полдень, пошли медленнее: городская жизнь кипела, носились по улицам возки и колымаги, сновали пешие, мчались конные. Добрались до дома Бартенева, встали у ворот, а там уж Алексей и понял, что с седла сам не сойдет: тело не слушалось. Но осилил как-то, сполз и сразу к Софье.

– Как она? – спросил у Кутузовской вдовы.

– Плохо, дружочек, – вздохнула добрая женщина. – Уснула, но мечется. Жар.

Бартенев взял на руки легенькую девушку и понес к крыльцу, где уж суетились слуги.

– Батюшка, Алексей Петрович, – запричитал Семён, – с утра дожидаемся. Михайла Глинский лекаря прислал, так тот сидит в гостиной и калачи жрёт. Уж пятый приканчивает.

Бартенев не ответил, смотрел на Софью, на ее запрокинутое личико с ярким горячечным румянцем на щеках. Влетел в переднюю, и по лестнице наверх:

– Столетова ко мне! – крикнул.

Вбежал в светлую спаленку, уложил Софью на постель и присел рядом:

– Синичка, посмотри на меня, – просил. – Открой глаза.

– Дедушка, не морозь... – барышня металась, шептала сбивчиво. – Не морозь, отпусти его. Дедушка...

– Позвольте, милостивый государь, – в спальню вошел редкой пузатости лекарь. – Выйдите.

– Останусь, – набычился Бартенев.

– Я прошу выйти, – неожиданно суровым голосом проговорил Столетов. – Не до вас сейчас, ей-Богу.

– Иди, дружочек, – Вера потянула Алексея за рукав. – Я ужо сама. Девица тут незамужняя. Нельзя тебе. Ступай.

Бартенев по бессилию позволил вывести себя в коридор, где попал в заботливые руки Семёна:

– Шубку-то позвольте, – тянул с плеч хозяина промерзший мех. – Шапку обронили. Батюшки, а сапоги-то! Кузька! Подай мягкие домашние! Горячего вели! Ой, Господи! Алексей Петрович, идемте, сведу вас в постельку.

Бартенев упрямо покачал головой и сел на пол возле двери. После, как в тумане, смотрел на слуг, что суетились возле него, переодевали и накидывали поверх меховую тужурку.

– Как там? – послышался голос Герасима, а вскоре и он сам присел рядом с Бартеневым. – Что пузан-то говорит?

– Ничего пока, – Алексей тоскливо смотрел на дверь спальни. – Выпер меня.

– Не тревожьтесь, – успокаивал мужик. – Вы не смотрите, что Софья Андревна тоненькая, она покрепче иных будет. Поднимется. Отдохнет и снова защебечет.

– Ступай. Я тут останусь.

– Вот еще, – нахохлился Герасим. – Я от барышни ни на шаг. Оставлю ее, так еще что стрясется.

– Не перечь, – хотел пригрозить Бартенев, но устало привалился головой к стене.

В тот миг дверь распахнулась, и вышел Столетов. Он постоял, потирая руки, а после высказал уверенно:

– Барышня крепкого здоровья, – покивал. – Пересилит. Лекарство проглотила, вскоре ей полегчает. Не ходите к ней, пусть спит, это наилучшая польза. Я приду вечером и дам еще один порошок. Пока не согревать ее, растирать настойкой. Я отдал Вере Семёновне.

– Благодарю, – Бартенев с трудом поднялся.

– А вам, милостивый государь, надо бы прилечь, – Столетов смотрел внимательно и оценивающе.

– Обойдусь, – прошептал Бартенев и шагнул по коридору. Понял, что еще миг, и свалится: не хотел, чтоб бегали вокруг него, отвлекаясь от Софьи.