– Я тебе приятелем стал? – Бартенев сурово глянул на ушлого мужика.

– А я что? Я ничего, – Герасим отступил на шаг. – Да не хмурьтесь, она в его сторогу и не глядела вовсе.

Чудно, но Бартеневу после слов мужика полегчало. Должно быть, потому и сказал:

– Вольный ты теперь, – протянул откупную. – Можешь уйти, если хочешь.

– Барышню не оставлю до самого конца, – Герасим упрямо покачал головой, забирая бумагу. – Да и обещался ей, что пригляжу за Верой Семённой. Я слов на ветер не бросаю.

– Так ли? – хмыкнул Бартенев. – Болтун ты редкий, язык за зубами не держишь.

– Для вас же стараюсь, Алексей Петрович. У вас вон аж зуб крошится от злости, а я с пониманием.

– Понял и молчи. Иначе какой ты мужик?

– Как скажете, сударь, – Герасим улыбку спрятал и поклонился. – Спасибо за грамотку.

– Не меня благодари, а Софью Андревну.

------

Караульный дом – во времена Петра Первого фейерверки делались и хранились в специальных лабораториях. Чаще всего это были здания военных ведомств.

Низовые фейерверки – это закреплённые на земле подвижные и неподвижные фигуры, дополненные огнями. Огненные фонтаны, факелы и колеса.

Сжигали по весне – легенда о Голубом ключике уходит корнями в древность. До Крещения там приносили в жертву Карачуну невинных девушек: привязывали к дереву и оставляли замерзать. Весной тело сжигали, отмечая приход тепла.

Софья неотрывно глядела вослед Глинским, какие усаживались в возок, да утирала мокрые от слез щеки. Нет, не печалилась, радовалась тому, что смогла попрощаться, посмотреть на дорогих и близких, но более всего – что не позабыли, не бросили одну в лихое время. Будто скинула тяжкий камень с сердца, какой лежал там с того дня, как узнала о своей участи: горечь предательства подтачивала сильнее, чем скорая смерть.

– Барышня, едем, – тихо позвал Герасим. – Студёно.

Софья не ответила, не обернулась, однако, причиной тому был вовсе не кучер, а Бартенев; едва увидев его сегодня на дороге, барышня поняла, что добрых вестей нет, а стало быть, и надежды – тоже. Она не злилась, не печалилась и не боялась более, просто смирилась, понимая, что вскоре жизнь ее оборвется. Об одном радовалась: смогла проститься с Глинскими. Теперь же осталась у нее непростое дело: уговорить Бартенева исполнить долг палача, а после уйти от Голубого ключика, чтоб остаться в живых.

– Сударыня, едемте, – Алексей подошел сам и взял ее за локоть. – Вы устали, продрогли.

– Ничего, это ничего, – она попыталась улыбнуться.

– Улыбка ваша фальшива. Не притворяйтесь, – Бартенев нахмурился.

– Голубчик, вы уж не старайтесь делать вид, что все хорошо, – она вздохнула и покорно потянулась за Алексеем к возку. – Не вышло с письмом?

– Отчего же? Вышло. Доставят вскоре, – он помог ей сесть, накинул на ноги меховой полог. – Жду со дня на день.

Софья открыла было рот напомнить ему, что у них всего лишь два дня, но промолчала, заметив усталость Бартенева, глубокую складку меж бровей и упрямо сжатые губы.

– Алексей Петрович, – позвала, – поедемте быстрее. Вы устали совсем, такой путь проделали. А тут я еще...

– Трогай, – Бартенев поднялся в седло, дождался, когда Герасим подстегнет лошадь, а после ответил: – Вы тут, это главное. Значит, не забыли своего обещания встретить меня. Спасибо, сударыня.

– А вы не забыли своего обещания? – Софья старалась выглядеть довольной. – Вот ответьте, рубаху привезли? А? Так еще говорили о подарке, а вот я его не вижу. Или это та телега, что прибыла утром? Пришлось Верочке самой через полог везти. А что там?

– Скоро увидите, – ответил он, склонившись к гриве коня, чтоб не стукнула по лицу еловая ветка. – Все свои обещания я помню. И это вопреки вашим словам, что я стрикан.

Софья видела, как старается он развеселить ее, и приняла игру: выдохнула, полюбовалась на облачко пара, что сорвалось с ее губ, и улыбнулась.

– Никакой вы не старик, – махнула на него муфтой. – Ворчите, правда, как моя служанка Фима, но вам до нее далеко. Алексей Петрович, да вы не тревожьтесь, вот состаритесь, будете точь-в-точь как она.

– Прекрасно, – он покивал. – Вот состаримся, тогда и сможете сравнить. А теперь одни лишь догадки.

– Хотите сказать, что будем приятельствовать до самой старости? – Софья изобразила веселый смех, оценив его попытку вселить надежду на долгую жизнь.

– У вас совершенно девичья память, сударыня, – он ехидно изогнул брови. – Я еще не оставил мысли о сватовстве. Приятельствовать – совсем не то слово.

После его слов закашлялся Герасим, а конь Яшка фыркнул, будто удивившись. Это и вызвало смех, какой не был таким уж деланным и фальшивым.

– О, мон дьё, – Софья прижала ко рту руку в варежке. – И что же? Когда обручение?

– А после Крещения, сударыня, – Бартенев обернулся к ней и пронзил ярким взглядом. – Аккурат к Масленице венчаемся. Вернемся в Кострому, пойду просить вашей руки к Глинским.

– А если дядюшка не согласится? – веселилась Софья. – Он иначе видел мое будущее.

– Развидит, – Бартенев стукнул кулаком по коленке. – А если это будущее станет возражать, так я смогу убедить. Поверьте, я умею быть убедительным.

– А если я откажу вам? – вкрадчиво спросила Софья, ухватившись за край возка: лошадь свернула к усадьбе.

– Откажете, тогда и подумаю, – он метнул в нее огненный взгляд, заставив смущенно отвернуться.

У ворот усадьбы их встречал Вера: щебетала что-то, старалась улыбаться, а после суетилась, пеняя, что Алексей устал, Софья озябла, а Герасим – с утра не ел. Пришлось идти за ней во флигель, скидывать шубы и греть замерзшие руки, протянув их к камину.

– Софинька, ступай переодеться. Я велела платье достать потеплее. Я б тебе платок связала, да времени уж... – вдова осеклась и испуганно посмотрела на Алексея, какой встал возле окна.

– Вяжи, Вера Семённа, вяжи, – ответил он и отвернулся. – Мне б в мыльню, прикажи топить.

– Я мигом, – вдова выскочила из гостиной, оставив Софью и Алексея одних.

– Сударыня, – окликнул Бартенев, – вечером извольте быть в передней. Оденьтесь потеплее.

– Зачем? – спросила тихо, думая о словах Веры и понимая их правдивость: времени у нее почти не осталось.

– Подарок. Не забыли? Вечером увидите, – он шагнул к ней, вытаскивая из-за пазухи свёрток. – А это вот то, что я предпочел бы выкинуть и забыть навсегда.

Софья взяла протянутое, разметала материю и достала белоснежную шелковую рубаху, украшенную лентами. Она приласкала пальцами гладкую ткань, полюбовалась на ее блеск и поняла, о чем говорил ей Бартенев:

– А вот и саван... – прошептала.

– Софья, надо чтобы ты верила мне. Чтобы верила в меня, – Алексей подошел и крепко обнял. – Слышишь?

– Алёша, я верю, – она прижалась щекой к его груди. – Только мне очень страшно. Если б просто умереть, так ладно, пусть. Но ведь в Ключике неупокоенные. Видала я. Что ждет меня? Небытие, пустота или вечные муки?

– Софья, какие еще муки? Выдумщица, – Бартенев тихо поцеловал ее в макушку. – Ну только если жизнь со мной будет для тебя тяжким испытанием.

– Перестаньте шутить, – она затрепыхалась в его руках. – Вздор какой. Я о Стуже!

– Не надоело о ней говорить? – он отступил на шаг.

– Вы удивитесь, но надоело. Еще больше надоело о ней думать, – Софья нахохлилась. – И вообще, вы бледны и устали. Пойду и прикажу горячий обед.

– Софья, – позвал он, да барышня не слушала: сбежала в свою спаленку.

Там, заперев дверь, снова смотрела на рубаху и любовалась: шелк тонкий, рукава в сборках, нарядные ленточки.

– Ну хоть не опозорюсь, – вздохнула обреченица. – Да плевать на Карачуна! Сделаю себе прическу. Подберу волоса повыше... Или нет? Господи, уже послезавтра...

Пометавшись малое время по спаленке, Софья не выдержала, упала на постель и укрылась с головой теплым одеялом. Молилась тихонько, после плакала, а потом опять молилась. Слышала, как к ней заглянула Вера, позвала к обеду, а не получив ответа, ушла, притворив за собой дверь.