– Вы довольны, и я рад. Софья Андревна, хорошо вам тут?

Голоса их стихали, и это Бартеневу не понравилось. Он быстро сотворил «Лазутчика», какой надежно спрятал его от чужих глаз, спешился и пошел за теми двумя, беседа которых вызывала горячее любопытство.

– Хорошо, Герасинька, – Софья ответила искренне. – Со мной тут говорят, не отворачиваются, не чураются. Давно не чувствовала себя так легко. Да и само Щелыково нравится! Воздуха много и снега. Герася, ели-то какие высокие!

– И то верно, барышня. Тут вы не затворница. То-то щебечете без устали. Язык-то еще не отсох? – мужик засмеялся хрипловато, но беззлобно.

– Вот еще, – она махнула рукой. – Когда ж мне доведется так болтать? Скоро домой вернусь, опять запрут. Успею намолчаться.

Меж тем Бартенев подобрался ближе, разглядывая маленькую барышню и ее широкоплечего провожатого. Его изумила их теплая, едва ль не приятельская, беседа, но более всего то, что Софья в доме опекуна жила затворницей, да еще и наособицу. Он с трудом верил услышанному, но принял и затаил мысль, чтобы обдумать ее на досуге.

------

Авек плезир - avec plaisir. (фр.) – фраза, означающая "с удовольствием"

– И-и-и-эх! – Софья, уж в который раз, катилась с ледяной горы, задыхаясь от смеха, от шальной воли и радости. – Герася! Лови!

– Софинька, отойди! – Верочка стояла на вершине горки, готовясь съехать вниз. – Отойди!

– Сейчас! – кричала барышня, поспешно отползая. – Герася, подай руку, голубчик. В юбках запуталась.

– Оп! – мужик подхватил Софью и поставил на ноги. – Вся в снегу. Разве ж так можно? Простынете!

– Ай! – она махнула рукой на ворчливого и снова побежала забраться на горку.

Софья оскальзывалась, падала и снова поднималась. И все с хохотом, с криками, на какие отвечали ей и румяная Верочка, и Ксения, утратившая свою угрюмость.

– Софья, гляди как я! – Ксюша разбежалась и поехала с горы на животе; ее юбки, как и предсказывал Василий Иванович, поднялись высоко, открыв ножки в теплых вязаных чулках, облепленных ледяной крошкой.

– И я! И я так хочу! – Софья с хохотом упала на ледяную горку, оттолкнулась руками и помчалась вниз; снег залепил лицо, попал к рот, но не смог унять ни веселья, ни радости от простой потехи средь солнечного морозного денька.

Барышня катилась, не замечая того, что к горке подошел сам Кутузов да вместе с сыновьями и племянником; он ругался, попрекал Веру и Ксюшу непотребством, но как-то все без злобы, скорее по привычке ворчать, какая была у всех поживших людей.

– Софка, что ж творишь?! – кричал Василий Иваныч. – Сашка, а ты куда?! Сдурел?! Не дитятя, чтоб с горы кататься! Гляньте, вы только гляньте на него! Федька, орясина, стой! Куда полез?! Взбесилась молодежь! Вот я вас ужо!

Софья скатилась, подскочила и утерла рукавицей залепленное снегом личико, а после долго смеялась, глядя на неповоротливого Кутузова, какой оскользнулся и упал в сугроб.

– Ой, батюшка Михал Иваныч, что ж вы? – Родя тянул хозяина, поднимал. – Не ударились?

– Отстань, Родька, – Кутузов отряхнулся и хохотнул. – А ну будя! Извалялись все! Обедать пора! Домой ступайте, бесноватые!

– Василий Иваныч, голубчик, позвольте еще разок скатиться! – протараторила Софья и бросилась к горке. – Я мигом!

– Куда?! Софка, стой! Алёшка, лови ее, лови! – кричал Кутузов со смехом. – Расшибется еще!

– И-и-и-и-эх! – барышня мчалась с горки, раскинув руки в стороны, а когда остановилась, поняла, что ткнулась ногами в чьи-то меховые сапоги.

– Софья Андревна, снова вы? – ехидно сказал Бартенев, стоя над ней. – Вид у вас, прямо скажем, потрепанный.

– Алексей Петрович, и я счастлива нашей встречей, – Софья, обессилев, лежала у ног Щелыковского лешего и была совершенно довольна. – Однако сделайте милость, отойдите. Из-за вас солнца не видно.

– Не капризничайте, – попенял Бартенев. – Вы, вижу, сменили парчу на шерсть? Неужто в вашем гардеробе есть грубые ткани? Вот уж не поверю, что девица, которая пахнет фиалками, решила надеть простое платье.

– Откуда ж в вас столько желчи, голубчик? – смеялась барышня Петти. – Может, и вам с горки прокатиться? Глядишь, и выветрится стариковское.

– Увольте, сударыня, – Алексей нагнулся и поднял легенькую девушку. – Я оставил такие забавы в прошлом.

– Да что вы говорите? – Софья отвела от лица растрепанные волосы. – И чем же теперь себя радуете? Ужель, полынной настойкой? Нет, наверно, подъязычными горошками*. Животом маетесь? А я давно догадалась.

– Правда? – он подозрительно прищурился. – И как давно?

– А еще в калашном ряду, когда увидала вас впервые. Вы так сморщились, что я сразу поняла – болеете, – Софья приподняла юбки и пошла за семейством Кутузовых, какие уж взошли на крыльцо дома. После оглянулась на Герасима, какой следовал за ней неотступно, но держался поодаль.

– Сколько чести, и все мне одному. Смотрели на меня, сударыня? Не скажу, что польщен, – Алексей подхватил барышню под локоток: она поскользнулась.

– Мерси, – Софья улыбнулась. – Так вы и сами жгли меня взором. Это я только потом узнала, что любите подслушивать и подглядывать. Алексей Петрович, вы точно воин? Не соглядатай? А так похож, так похож.

– Сударыня, не вынуждайте меня рассказывать, на кого похожи вы, – Бартенев помог барышне забраться по ступенькам и отворил для нее дверь, дождался, когда войдет в переднюю, и последовал за ней.

– И так знаю, – она помахала рукой беспечно. – Вертихвостка, болтушка.

– Отнюдь, – Алексей скинул шубу на руки выбежавшему Родьке. – Вы, Софья Андревна, неуемная стихия. А это пострашнее вертихвостки и болтушки.

– Оу, месье Бартенев, какой комплимент, – барышня отдала шубку служанке Настасье.

– Нет, мадемуазель, это не комплимент, это вызов, – Бартенев усмехнулся. – Я не люблю хаоса, а вы его живое воплощение.

– Как поэтично, – Софья прижала ручки к груди и томно вздохнула. – Вам бы вирши складывать.

– До обеда не складываю, – Алексей пошел к лестнице. – Приходите вечером, может, напишу пару строк.

– О, мон дьё, – Софья не сдержала смеха, представив себе Бартенева с пером в руке и слезой во взоре. – Какая неожиданность.

– Сам в изумлении, – развел руками Алексей и ушел.

Софья еще немного постояла в передней, улыбаясь, но все ж опомнилась и поднялась к себе. На столике увидала письмо, о каком просил Бартенев, и взялась прочесть.

– Се манифик, – смеялась девушка. – Сколько тюков? Ну и ну...

Она торопливо переоделась, скинув простое шерстяное платье и надев побогаче, присела за стол и взялась за перо. Совсем скоро перед ней лежал исписанный листок с переводом, но без росчерков и завитушек. Софья полюбовалась на дело рук своих, а после, поддавшись искушению, капнула на бумагу фиалковыми духами и лишь для того, чтобы позлить Щелыковского лешего.

– Вот так-то, Алексей Петрович, – она показала язык письмецу и аккуратно сложила его, прижав сверху книжицей.

Софья слышала шаги за дверью, голоса Верочки и Ксении, понимая, что пришло время спуститься к обеду, но отчего-то не нашла в себе сил. Вместо того, чтоб идти в столовую, барышня подошла к окну и принялась глядеть на заснеженные деревья, на сугробы, что сияли нестерпимой белизной. Софья не совсем понимала своих чувств, какие странным образом противоречили друг другу: ей не понравился дом Кутузовых, но очень полюбилось Щелыково. Усадьба напоминала девушке еловую ветку, какая раскинулась на земле, пятная твердь флигелями, амбарами и хозяйской доминой – темной и неприветливой. Некстати припомнила барышня и похороны, и могилы, какие укрывали лапником в память о том, что много есть вечного, но только не людская жизнь.

– Матерь Божья Царица Небесная... – Софья перекрестилась. – Что ж это я? К чему такие мысли? Господи, спаси и сохрани. Мрачно здесь, на улицу бы...

Вздрогнув, барышня снова вернулась мыслью ко сну, что увидала ночью в тот самый муторный час, какой называют смертным. Приснился ей Кутузовский дом, утопающий во мраке, двор и парк, по какому она бежала, чтоб спастись от темени. В конце аллеи, аккурат на повороте к Голубому ключику, увидала Софья женщину – простоволосую и бледную. Едва не вскрикнула, подумав на миг, что видит перед собой усопшую матушку, но вскоре поняла: не она, всего лишь похожа. Женщина поманила ее прозрачной рукой туда, где сияло голубое зарево, а Софья взяла да и пошла за ней. Едва ступила в синеватый свет, так будто вздохнула легче. Одного боялась – страшного дома, что черной громадой стоял за спиной.