– Оу, мсье Бартенев, что же вы замолчали? – она сделала крохотный шажок к нему и посмотрела хитро. – Что же вам нравится? Или кто?

– Не обольщайтесь, – Алексей не без удовольствия смотрел в синие глаза Петти. – Мне нравится, что вы не лежебока.

– Какой изысканный комплимент, – она лукаво улыбалась.

– Это задаток, сударыня, – Бартенев не сдержал улыбки: Софье удалось сделать его утро приятным.

– Так-так-так, – глаза Петти засияли любопытством. – Что вам нужно, Алексей Петрович?

– Самая малость. Вы сказали, что будет урок французского, стало быть, язык знаете. Вот и переведите для меня письмо. Второго дня прислали, а я не разобрал написанного. Сплошь вензеля да росчерки.

– С радостью, – она улыбалась искренне и без притворства, какое Алексей угадывал мгновенно. – Так велите отнести в мои покои, я перепишу для вас. Обещаю, сударь, без вензелей и росчерков.

– Весьма обяжете.

– Это начало крепкой дружбы? – она опять хохотала, тем и заставляла Бартенева улыбаться.

– Попытка – не пытка, сударыня. Дерзайте, – Бартенев улыбался с видом превосходства, но ровно до тех пор, пока не получил ответ барышни Петти.

– Да тут и дерзать нечего, – Софья улыбалась медово. – Вон уж и улыбкой цветете, и одолжения просите. Да и словоохотливы стали раз в десять против прежнего. Алексей Петрович, голубчик, напрасно вас называют Щелыковским лешим, вы на редкость обходительный кавалер.

– Только не приписывайте мою словоохотливость на свой счет. И потом, я никогда не называл себя лешим. А если вы любите собирать сплетни, то тут уж я помешать не могу. Как говорится, кому что нравится.

– Кстати, о сплетнях. Вот тут мне до вас далеко, сударь, – она ничуть не смутилась. – Вы ведь предпочитаете их получать из первых рук, не так ли? Рады, что умеете колдовать «Доносчика» и подсушиваете.

– Рад, Софья Андревна, очень рад. Не умей я творить эту волшбу, так лишился бы медяка на баталии, – Бартенев не без удовольствия смотрел на Петти: она чуть гневалась, а оттого и выглядела краше. Синие глаза сверкали азартом перепалки, грудь под тонкой косынкой вздымалась, а ресницы трепетали.

– Зачем вы его колдовали? Вот вопрос, так вопрос, – она выпрямилась и ехидно выгнула брови.

– Так и у меня есть вопрос, сударыня, – он грозно навис над маленькой девушкой. – Да и не один, если подумать. Почему вы защищали своего кучера? Зачем полезли под кнут купца? С чего бы вдруг принялись кормить острожных? Довольно или продолжить?

– А это совсем не ваше дело, Алексей Петрович, – она опять не испугалась, даже шагнула ближе, чтобы смотреть ему прямо в глаза, правда, для этого ей пришлось очень высоко поднять голову.

– В таком разе и меня не пытайте о «Доносчике», – Бартенев не хотел грубить, но сорвалось: не привык к тому, чтоб девица проявляла столько смелости в разговоре с ним.

– Алексей Петрович, не хмурьтесь, – она снова переменилась, хлопала ресницами и сладко улыбалась. – Экий вы вспыльчивый. Вам бы душицы запарить и попить настою. Говорят, пожилым людям оно на пользу.

– Неужто? А хотите знать, что помогает маленьким девочкам?

– Не утруждайте себя рассказом, – она беспечно махнула рукой. – Наперед знаю, что вспомните о розгах.

– Чего ж просто вспоминать? У меня приготовлено. Не хотите отведать, Софья Андревна? – спросил Бартенев, а потом нарочно нахмурился и напугал: – Ам!

– Ой! – она взвизгнула и отскочила, а после захохотала так, что и сам Алексей не удержался от смеха. – Сударь, вот не совестно вам в ваши-то года?

– Ступайте, – он указал ей на дверь. – У меня голова болит от вашего щебета. А стариков беречь надо, почитать и слушаться.

– Бедненький, – она попятилась. – Все ж, сделаю вам настою. Здоровьице поправите. Ой, а что это вы так недобро смотрите?

– Не испытывайте мое терпение, – пригрозил.

– Все-все, ухожу, – она присела в поклоне и весьма изящно. – Спасибо вам, Алексей Петрович.

– За розги?

– За беседу, – она благодарила от сердца, без притворства, чем опять удивила Бартенева.

– Спасибо в кармане не звенит, сударыня. Разочтитесь. Письмецо для меня переведите, и мы квиты.

– Авек плезир*, месье, – она тепло улыбнулась и была такова.

Бартенев глубоко вздохнул, понимая, что барышня Петти, хоть и покинула его, но оставила на память свой аромат, какой показался ему знакомым. Он мучился долгую минуту, вспоминая, и его усилия увенчались успехом:

– Фиалковое масло, – прошептал и хмыкнул.

После еще долго смотрел на столовую, какая раньше казалась ему слишком темной и мрачной. Нынешним утром что-то неуловимо изменилось: фарфор стал белее, скатерть – наряднее, а потолки – выше.

– Родя! – крикнул Бартенев.

– Туточки, сударь, – слуга заглянул в столовую.

– Вели седлать Яшку. Поторопи.

Через четверть часа Бартенев был в седле и на пути к камню-перстовику. Не то чтобы он желал этого путешествия, но долг чародея понукал. Проезжая мимо заснеженных елей, жмурясь от яркого зимнего солнца, он снова ощутил пустоту и безнадежность. Бартенев и раньше догадывался о причине, но не хотел и думать о ней. Однако пришлось: через год ожидали «Стужу», событие страшное для всей империи, а особо – для чародеев. Древняя сила, какую нельзя одолеть, наступала и требовала жертвы, да непростой, а добровольной. Вот это и глодало, и злило до зубовного скрежета, а помимо прочего, казалось отвратительным до тошноты.

Бартенев, какому по древности рода полагалось быть в Совете колдунов, спорил до хрипоты, убеждая чародеев не поддаваться древней напасти, но те, как один, твердили о многовековой традиции и не искали выхода. Алексею до оскомины надоело слушать: «Лучшее – враг хорошего», однако, силы были неравны: он один против десятка сильнейших колдунов империи.

Самое страшное, что именно роду Кутузовых, в котором теперь обретался Бартенев, суждено было найти жертву и отдать ее древнему лиху в обмен на благоденствие, какое длилось бы еще пятьдесят лет. Щелыково, надежно скрытое дремучими лесами, суть есть и было то место, откуда грозила «Стужа».

Одолеваемый непростыми мыслями, Алексей достиг камня-перстовика, ради которого и затевалась поездка. Большой плоский булыжник лежал там, где и появился много веков тому назад, серел под снегом, выступая из сугроба гладким своим боком.

– Не синий, слава Богу, – Бартенев вздохнул легче. – Ничего, время еще есть. Моя возьмет. Будут колдуны упираться, подам челобитную императору, он поумнее других, примет и слово мое, и мысль.

Побродив еще немного близ перстовика, Алексей поднял голову к небу и опять зажмурился: яркая синева слепила, солнце – холодное, зимнее – мерцало на сугробах, искрилось и переливалось. Бартенев чуть постоял, наслаждаясь тишиной и покоем, а после заставил себя забраться в седло и повести Яшку к дому. Там – он знал – ждут дела и заботы, а вместе с ними – дядька со своим нытьем, неотесанная двоюродная сестрица, какая часто клянчила денег на безделушки, и безграмотные братья.

Удивительно, но Бартенев не без улыбки вспомнил о барышне Петти, а вслед за ней – о вд овой Вере, какую уважал куда больше, чем дядьку: на ней одной держался дом, хозяйство, да и вся семья, если подумать. Была она и мамкой, и сестрой, и ключницей, а все из-за несчастливой женской доли. Алексей сочувствовал ей и помогал всякий раз, когда замечал ее усталость или затруднение.

– Давай, Яшка, – Бартенев тронул коня и повел его по узкой тропе.

Вскоре добрался он до поворота к усадьбе, увидал дымок, какой вился над крышей дома, а после услышал голоса:

– Софья Андревна, вы б запахнули одежку-то. Чай, не лето, простынете, – выговаривал человек Глинских, хитроватый Герасим.

– Полно, голубчик, – отвечала барышня, да так просто и ласково, что Алексей удивился. – Люблю мороз, а он меня щадит и не кусает.

– Воля ваша, но поберечься надо. А ну как захвораете? В такой глуши и лекаря не сыщем, – и мужик говорил с теплотой.

– Вот, запахнулась. Доволен? – она смеялась.