– Софья, не смей, – Алексей отмер, и чуть толкнул ее локтем.

– Куда ей идти-то? Моя она, – Карачун ощерился жуткой улыбкой. – Ты ж торговаться надумал, так говори.

– Ты можешь стать тем, кого вспоминают с радостью, – Бартенев заслонил собой Софью, встав меж нею и древним.

– Вон как, – хмыкнул Карачун, но посох свой опустил. – Ты, вижу, чародей не из последних, но и тебе такое не по силам. Я многих жизни лишил, заморозил и снегом прикрыл.

– Нынче пришел конец твоей вольнице, Карачун, – Бартенев смотрел сурово. – Что делать станешь? Разгуляешься напоследок, лишишься последних сил и пропадешь?

– То не твоя забота, – древний обошел Голубой ключик и встал, указывая на прозрачную Елену. – И эта с горячим сердцем. Видишь, щеня? Себя не жалеет, а за тебя горой. И синичка щебетливая в колодец прыгнет без раздумий, чтоб тебя уберечь. Мне всегда достаются самые лучшие. Что зыркаешь? Всякое зло видит и разумеет добро лучше, чем иные. Ай не знал?

– Мне по силам сделать из тебя … – Бартенев замялся на миг, но не промолчал: – дедушку.

Карачун долго смотрел на Алексея, молчал, после снова обошел Голубой ключик и встал рядом с Софьей:

– Любопытная ты, – склонился к ней и снова потянул носом. – Охота знать, что они в колодце делают?

Софья сморгнула, а потом, не удержавшись, кивнула:

– А что они делают? – спросила, подавшись к Карачуну, позабыв на миг, с кем говорит.

– Дурёха, – древний укоризненно покачал головой. – Ничего не делают, сберегают каплю тепла, что осталась в их глупых девичьих сердцах. Не жизнь, а муки. Отчего, думаешь, Ключик не замерзает? Его греют обреченицы. Вот так-то, синичка, вот так-то.

– Тебе не жаль их? – Софья опять забылась, спросив искренне. – Отпустил бы. Ну замерзнет Ключик, так невелика потеря, а души их неупокоенные к свету потянутся.

– Замерзла? – древний навис над барышней.

– Немножко, – ответила Софья и попятилась от Карачуна.

– Врушка, – хмыкнул древний. – В тебе жизнь едва теплится, того и гляди обледенеешь и рухнешь.

– За тем и пришла, чтоб замерзнуть, – барышня боязливо отступила от Карачуна и шагнула к Алексею, какой немедля вышел вперед нее и заслонил собой.

– Ну так что скажешь? – спрашивал Бартенев. – Что выберешь? Страх людской или добрую память?

Карачун круто развернулся, вскинул посох и ударил им о землю. Сугробы разметало, ветер подхватил снег, закрутил его большой воронкой, какая через миг рассыпалась, обернувшись вьюгой:

– Не тебе меня спрашивать, – сказал тихо, а будто прокричал, и крик тот ударил по ушам гулким колокольным звоном. – Я тут хозяин, а не ты, щеня. Впервой разговор веду с палачом, все другие сбегали. Потому и не убил тебя до сей поры.

– Ты говоришь со мной, потому что чувствуешь свое бессилие, – Бартенев не отступил, стоял прямо и без страха смотрел на древнего. – Ты говоришь со мной, потому что сам не хочешь сгинуть. Ты хозяин, а я – твое спасение.

– Спасение, – Карачун страшно захохотал. – Если я ее заберу, ты жить не станешь. Ай не так?

– Не стану, – Алексей кивнул, – но и ты погибнешь. Еще пятьдесят лет ты не протянешь, а жертвы более не будет. Отпусти ее, а я помогу.

Софья сжалась, зная, – еще миг и она упадет. Не чувствовала ног, мороз сковал, словно тисками, выпивал последние силы и пожирал последние крохи тепла. Она видела, как тяжко приходится Елене, какая стала и вовсе прозрачной, болезненно кривилась и кусала губы.

– Что, плохо? – ухмылялся Карчун. – Будет хуже!

– А это мы еще поглядим, – Бартенев разозлился, разжал кулаки, и поляна окуталась пламенем, какое вспыхнуло ярко и мгновенно согрело. Софья вздохнула легче, приметив, что и Елене стало проще: она выпрямилась и снова застыла, глядя на высокие елки, с которых вьюга сметала снег.

– Кусаешься, щеня? – Карачун поморщился. – Долго не выдержишь супротив меня!

– Так и тебе несладко приходится, – Бартенев смотрел грозно. – Что так? Сил мало? Будет хуже!

Софья с замиранием сердца смотрела на бой меж льдом и пламенем, боялась за Бартенева, позабыв о себе. Сто раз пожалела, что не смогла уговорить его остаться у Очага в усадьбе Кутузовых, не сдержалась и заплакала:

– Дедушка, хватит! – крикнула отчаянно. – Забери меня! Отпусти его! Всех отпусти, я одна буду греть Ключик! Освободи, не мучай обречениц!

– Софья, не смей, – злобно прошипел Бартенев. – Не смей.

Меж тем Карачун, отступил на шаг, едва не выронив посох из скрюченных пальцев, а после и вьюга сошла на нет, снег улегся и засиял с лунном свете не хуже звезд. Тишина окутала страшную поляну, повисла над Ключиком, ее нарушало тяжелое дыхание Бартенева и тихий стон Елены.

– Соглашайся, – сказал Алексей, тяжело дыша. – Соглашайся, Мороз. Иного пути нет.

Карачун двинулся вокруг поляны, полы его жуткой шубы волочились за ним, оставляя на снегу ледяные полосы. Он опять остановился возле колодца и опять глядел на Елену:

– Чуешь, что воля близка? – спросил древний у прозрачной. – Ждешь, уповаешь?

– Да, – ответила узница Голубого ключика. – И ты чуешь.

Древний умолк и застыл, глядя ровно туда, куда смотрела прозрачная обреченица. Пальцы его двигались, словно змеи, поглаживая посох.

– Синичка, продержись еще немного, – прошептал Бартенев, посылая Софье лоскут пламени из раскрытой ладони. – Еще немного.

– Алёша, миленький, я продержусь, – она обняла его и прижалась щекой к вороту шубы. – Только и ты продержись.

– Шепчутся, – проворчал древний. – Страх совсем потеряли.

– Без страха пришли, без страха и уйдем, – ответил Бартенев, прижимая к себе Софью.

– Тогда вот тебе мое слово, человече, – Карачун легонько ударил посохом о землю. – Пообещаешь, что обо мне будут помнить. Не исполнишь, я вернусь и заберу твою синичку. Сроку тебе – год, потом пеняй на себя.

Софья почувствовала, как Бартенев выдохнул, и как в ней самой затеплилась и разгорелась искра последней надежды.

– Обещаю, – Алексей кивнул. – Мы уходим, прощай.

Он взял Софью за руку и потянул за собой, она же, послушно двинулась с поляны, но поняла: уйти не может.

– Дедушка, – вырвала свою ладонь из цепких пальцев Бартенева и бросилась к Карачуну, – отпусти их. Отпусти страдалиц.

– Дурёха, – древний покачал головой. – На что они тебе? Сама спасайся.

– Не могу, – Софья заплакала. – Не могу.

– Так иди к ним, – Карачун опять навис над хрупкой девушкой.

– Хочешь доброй памяти, так сделай хорошее, – Софья утерла слезы варежкой. – Освободи, не терзай более. Они отдали свой долг сполна.

– Замерзнет Ключик-то, – совсем по стариковски сказал Карачун и тяжело оперся на посох.

– Никогда, – прошелестел тихий голос Елены. – Никогда не замерзнет. Полон нерастраченной любовью. Вода все помнит, вода все сбережет.

Древний вздохнул:

– Ладно, синичка, получай своих обречениц, – он едва ли не лениво махнул рукой, с какой сорвался сноп голубых искр, а после развернулся и пошел в лес.

Софья смотрела ему вослед, глядя на шубу, за какой тянулись полосы льда, переливаясь в мертвенном свете луны.

– Софья! – Бартенев подхватил ее и потянул вон с окаянной поляны. – Уходим!

В тот миг, когда оба отошли шагов на десять от Голубого ключика, раздался страшный многоголосый стон: колодец вспыхнул белым светом и вытолкнул из себя сонм прозрачных женских силуэтов, какие, будто птицы, устремились в небо.

Не в силах отвести глаз от освобожденных узниц, Софья застыла, крепко держась за руку Бартенева:

– Алёша, ужель мы смогли?

– Смогли, синичка.

Долго еще сиял белесый свет, долго разлетались обреченицы из колодца, но и этому пришел конец. У Ключика осталась лишь Елена, какая стояла одиноко и, будто дожидалась чего-то. Вскоре возле нее показался мужчина, взял ее за руку, а после обратился к Бартеневу:

– Спасибо, сын, – сказал тихо.

– Тебе спасибо, отец, – ответил Алексей. – С того света, а все ж помог. Плохо тебе там?

Софья почувствовала, как ее затрясло, замурашило. Поняла, что видит перед собой усопшего отца Бартенева и обезмолвела от ужаса.