Тут Бартенев скривился, словно отведал кислого, и решил уйти подальше, чтоб не услышать того, что лишний раз напомнило бы о разрушительной стихии Петти. Он злился, отказываясь принять мысль, что и сам радовался Софье, а еще хуже – всякий раз, выходя из своих покоев, шел туда, где слышался ее голос. Нет, он не чурался дамского общества, просто не любил девиц жеманных и лицемерных, а все это воплощалось в девице Петти. Однако Алексей чувствовал, что за этой шелухой скрывается искренняя и сердечная девушка, которая изредка проявляет себя, особо, когда забывает кокетливо хлопать ресницами.

– Вера, – бубнил под нос Щелыковский леший, – ну ты-то чего? Алёша, Алёша! А что я? Ты попробуй не засмейся, когда эта стихия хохочет!

Бартенев брел меж сугробов, какие за закатном солнце отливали красным и блестели не хуже начищенного серебра. Он не заметил, как вернулся к усадьбе, а пройдя по заднему двору, услыхал голос Петти, и не думая шагнул навстречу.

Среди двора стояли Вера и Софья: вдова указывала мужикам, а те, вроде как, отнекивались.

– Семён, отчего же накидали сюда? – Вера указывала на короба, сваленные у конюшни. – Снесите под крышу.

– Вера Семённа, так ить... – чесал в бороде сутулый мужичок.

– Что еще? Снесите, говорю, – Верочка указывала, как умела, но по добросердечию не могла повышать голоса, и Бартенев об том знал.

Алексей тихо приблизился к собранию и встал за спинами дам, недобро глядя на мужиков, какие вмиг поснимали шапки.

– Снести, – сказал и глядел, как дворовые шустро бросились выполнять наказ.

– Ой, Алёша, спасибо, – Верочка просияла улыбкой. – Неслухи, препираются.

– Иным разом мне говори, – кинул Бартенев.

– Дай тебе Бог, дружочек, – Верочка снова улыбалась, но через миг спохватилась: – Ох, сейчас Василь Иваныч попросит полудничать! Софинька, мне по делам, тебя Алёша проводит.

Вдова быстро засеменила к дому, оставив во дворе Бартенева и Петти, какая обернулась к нему и хихикнула. С того у Алексея опять скривилось лицо, а в голове промелькнуло: «Начинается».

– Сударыня, откуда веселье? Вы уж скажите, вместе похохочем, – сказал и грозно нахмурился.

– Ой... – она сделала испуганный вид. – Сударь, какой хохот? О чем вы, не пойму? При вас и дышать-то боязно.

– Опять врете, Софья Андревна. Боялись бы, ушли вместе с Верой. Дайте догадаюсь, вам что-то от меня нужно. Так говорите напрямую, к чему эти ужимки?

– Правда? – она встрепенулась и подалась к нему. – Алексей Петрович, голубчик, а не возьмете ли на кулачные моего человека? Герасим не подведет.

Бартенев слегка ослеп от сияния ее глаз – синих и ярких, – но не поддался, не дрогнул:

– А какая ваша выгода? Опять ставки будете делать?

– А если и так, вам-то что? – она рассердилась и отвернулась. Алексею только и осталось, что любоваться долгой ее косой.

– Софья Андревна, вы нынче а-ля рус? – неожиданно для себя спросил Бартенев, и тут же прикусил язык.

– Вот уж не думала, что вам есть дело до моей прически, – она снова обернулась и посмотрела лукаво. – А-ля рус. Верочка надоумила. Правда, я хороша?

Она прошлась перед ним нарочито кокетливо, подбоченясь, а вдобавок перекинула косу на грудь.

– Промолчу, пожалуй, – Алексей нахмурился. – Не хочу вас обидеть.

– О, мон дьё, – она закатила глаза. – Алексей Петрович, вы же совершенный бирюк.

– А это как вам угодно, сударыня. Оревуар, – сказал и пошел себе к дому, слыша, как торопливо Софья сменит за ним и ворчит себе под нос.

В передней он скинул шубу и шапку на руки подскочившему Родьке и, не оглядываясь пошел в малую гостиную, где – он знал – светлее всего. Там уселся за стол, приказал нести себе чернил и бумаги, а после занялся перепиской, какую долго откладывал. В тот миг, когда он подумал о горячем сбитне, двери в гостиную распахнулись, и на пороге показалась Софья с подносом в руках.

– Алексей Петрович, не желаете ли перекусить? – она легко прошлась до стола, поставила перед ним поднос и склонилась так, что косынка на ее груди разошлась.

Бартенев знал наверно, что не нужно смотреть на девицу Петти, что не следует поддаваться ее кокетству и уловкам, но не выдержал, прикипев взором и к ее белой шее, и к очаровательному личику.

– Сбитень с кардамоном, душистый, – Софья тихонько щебетала, выставляя на стол кружки, сбитницу и тарелочку с пирогами. – А вот еще и пирожки с ягодой. Любите, Алексей Петрович? Угощайтесь, голубчик.

– Это вы так о своем человеке хлопочете? – Бартенев откинулся на спинку кресла.

– Что ж сразу о нем? О вас, сударь, только о вас, – она легкой походкой отошла от стола, обернулась и встала так, чтоб привлечь его внимание: ножка выставлена из-под нарядной юбки, белая ручка на отлете ладошкой вверх, а коса, какой он давеча любовался, перекинута на высокую грудь.

– И для того принесли две кружки? Опять лжете, сударыня, – Бартенев с трудом отвел взгляд от очаровательной барышни. – Вы рассчитывали на долгий разговор. Догадывались, что придется спорить со мной. Отсюда все эти ужимки. Скажите прямо, что вам надо. Может, придем к согласию.

– Стали бы вы меня слушать, если б не ужимки, – она не смутилась, заулыбалась искренне и тепло. – Сударь, возьмите моего человека на кулачные.

– И какая ваша выгода? – Бартенев указал ей на стульчик возле стола.

– Денежная, голубчик, – она присела, поставив локотки на стол, а после оперлась щеками на ладошки. – Герасим выйдет победителем и возьмет ставку.

– Похоже, вы честны, – Бартенев чуть склонился к ней. – Зачем вам деньги? На безделушки? Учтите, я сразу пойму, если солжете. Лучше говорите прямо.

– Какой вы все ж... – Софья задумалась, но ненадолго: – Нужны средства, чтобы купить вольную для Герасима. Он попал за долг к Глинским, еще не откупился. Вот и ...

– Почему так заботитесь о нем? – спросил без ехидства, прямо и открыто.

– Зачем вам знать? – она чуть нахмурилась.

– Любопытно, Софья Андревна, любопытно.

– И что же вам любопытно?

– А то, сударыня, почему у вас в приятелях простой мужик, и отчего в доме Глинских вы жили наособицу? Не отпирайтесь, мне это доподлинно известно.

Софья не стала спорить, промолчала, опустив личико, разглядывая бумаги на столе. Молчал и Бартенев, казня себя за излишнюю суровость и прямоту: он не хотел обижать девушку, а уж тем более – печалить ее.

– Герася...Герасим все время рядом был, сколько себя помню, – она заговорила, и ее голос заставил Бартенева вздрогнуть: столько теплоты и искренней привязанности в нем звучало. – Веселил, заботился, радовал. Разве могу не ответить ему? Как не отозваться добром? Алексей Петрович, возьмите его.

– Отчего сами не выкупите? Дайте ему денег.

– Не возьмет, – вздохнула Софья. – Уж сколько раз предлагала, а он...

– Гордый, стало быть. Ну что ж, оно и неплохо, – Алексей едва заметно улыбнулся. – Извольте, возьму. И поставлю «сам на сам» на Герасима, а там уж как судьба распорядится.

– Правда? Алексей Петрович, миленький, правда? – она вскочила и заметалась по гостиной. – Хотите я пирогов с рыбой принесу? Или с грибами? А, может, вам письмецо переписать надо? Так я сделаю!

Бартенев внимательно проследил за ее мельтешением, оценил нарядные юбки, что красиво льнули к ее ножкам, а после высказался:

– Софья Андревна, не выпадайте из своей роли, иначе подумаю, что вы и впрямь способны быть милой барышней. За мое согласие благодарите Герасима: мне нравятся гордые люди, какие стяжают всего сами и не клянчат денег.

– Сдается мне, Алексей Петрович, что я нравлюсь вам в любом виде, – маленькая интриганка весело засмеялась. – Вижу, коса моя вам по сердцу, так стану плести каждый день. Все для вас, сударь. И не забудьте оговорить ставочку. Сколько вам, а сколько моему человеку.

– Опять жеманитесь? Потешаетесь надо мной? – Бартенев поднялся из-за стола и двинулся к барышне. – Ну так пеняйте на себя.

– А что случилось? – она попятилась к двери. – Ой, зачем вы так смотрите? Не надо так хмуриться. Ай!