– Алёшка, тебе платить за грехи мои! – указал бледным перстом в сторону Голубого ключика. – Елену зови! Елену! Она простит! Она тебя узнает!

Алексей хотел шагнуть к отцу, да ноги увязли. Рвался, дергался, но не преуспел и проснулся. Долго потом сидел, глядя в окно, но так и не смог разгадать увиденного сна, а вскоре и вовсе позабыл о тревогах, услышав через дверь голос Софьи, какая позвала Настасью, а потом весело говорила с ней.

Вот и теперь, сидя в возке, к разговору не прислушивался, но смех Петти принимал остро, ярко и не без радости, какую про себя окрестил сердечной, и уж боле не препятствовал огоньку внутри, разгорающемуся сильно и жарко. Алексей, быть может, и хотел бы остудить и разум, и чувства, но сил в себе не нашел, зная, что стихии сопротивляться бесполезно: штормовое море оставляет в живых лишь тех, кто умеет оседлать волну, но никак не вставать против нее.

Меж тем кони лихо мчали меж высоких сугробов, позванивая бубенцами на ошейниках, поднимая снежную пыль, какая вихрилась и сверкала на солнце самоцветами. Деревья, покрытые инеем, то заслоняли солнце, то пропускали его лучи, какие слепили седоков и заставляли жмуриться. Вскоре показалась деревенька, где уж вовсю гомонила толпа, дудели пастушьи рожки и завывали гудки*. Со всех сторон летел задорный смех и шутейные перебранки, тех, кто нахваливал свою стенку.

– Ст-о-о-и-и! – крикнул с возка Кутузов и первым выскочил на дорогу, что делила деревню надвое. – Алёшка, ступай первым. Мы уж за тобой всей гурьбой. Вера, Софка, за мной вставайте. Федька с Алексашкой – по бокам от Лёхи. И ты...как тебя...Герасим, ступай за нами. Носы кверху, шубы нараспашку, пущай знают наших!

Бартенев ухмыльнулся, зная дядькину склонность к хвастовству, однако, перечить не стал и выпрямился, лихо заломив шапку. Через миг вздрогнул, услышав голосок неугомонной Петти:

– Алексей Петрович, вы сегодня совершеннейшим соколом, – потешалась Софья. – Какая стать, какой взгляд! Сколько кураж*, се манифик!

Бартенев обернулся к дерзкой девице и, ни много, ни мало, обомлел: она светилась красотой, поражала бездонной синевой глаз и здоровым румянцем. Он бы с удовольствием поймал барышню в объятия и расцеловал в обе щеки, но догадывался, что его не поймет ни она, ни тот, кто все это увидит. Однако вместо того, чтобы сказать ей как она хороша, Алексей ехидно выгнул брови и обратился к ней с короткой речью:

– Сударыня, на вас тоже приятно смотреть.

– О, мон дьё, – она сложила ладошки и склонила голову к плечу. – Какой милый и какой скупой комплимент. Неужели, я нравлюсь вам, сударь?

– Смотреть на вас приятно, – повторил он, – но слушать – удовольствие сомнительное.

– Вы неисправимы, – он тяжко вздохнула. – Я уже близка к тому, чтобы махнуть рукой на вашу угрюмость и оставить все, как есть.

– Махните на меня рукой, Софья Андревна, и примите таким, какой есть. Поверьте, в этом тоже есть своя прелесть, – он склонился к барышне и прошептал ей на ухо. – Не хотите ли спор?

– Спор? – ее невозможно синие глаза сверкнули горячим интересом. – Какой?

– Если наша стенка выйдет первой из схватки, вы расскажете мне о своем даре, если проиграем, обещаю, что в течение одного дня буду галантным, как никогда, – он улыбнулся, глядя на то, как ее глаза становятся огромными от удивления.

– Сударь, шутить изволите? – она изумленно похлопала ресницами. – Вы не проиграете, я это знаю наверно. Стыдно, голубчик, спорить с наивной девицей, заранее зная, чем все закончится.

– Так верите в меня? – Бартенев опешил.

– Стыдно признаться, но, да, верю, – она задумчиво смотрела прямо ему в глаза. – Это странно...

– Отчего же? – он подался к ней, разглядывая гладкие щеки и длинные темные ресницы, чуть покрытые морозным инеем.

Она вздрогнула от его вопроса, и в ее глазах Бартенев заметил давешний страх. Мгновенно подобрался, ощущая, как внутри занимается злость и рождается тревога за маленькую Петти:

– Софья Андревна, что вас тревожит? Не лгите, я вижу, – спросил сурово.

– Алексей Петрович, вот... – она замялась, став похожа на девочку. – А, впрочем, это терпит. Но я бы хотела говорить с вами. Нельзя ли ввечеру в малой гостиной?

– Можно, – ответил не раздумывая. – После кулачных там обычно и собираемся. Так расскажете мне, о чем ваши мысли. Об одном прошу, ничего не бойтесь.

– Спасибо, – Софья вздохнула легче, и Бартенев успокоился.

– Сударыня, где же ваш задор? – он сделал попытку ободрить напуганную девушку. – Совсем скоро меня будут бить. Это достаточная месть за мою угрюмость?

– Хотела бы я посмотреть на того смельчака, который отважится поколотить вас, – она уже улыбалась. – Полно, сударь, кто же вас одолеет?

Вместо ответа, Бартенев задумался, глядя на сияющую Софью, понимая, что она вполне близка в тому, чтобы одержать над ним победу. Однако все еще сопротивлялся, пытаясь погасить чувства доводами рассудка: ему не нравились жеманные девицы, он не выносил пустословия, лжи и притворства. Но даже этот букет очевидных недостатков Петти не смог убедить Алексея.

– Что это вы так смотрите? – она наблюдала за ним не без интереса.

– Так и вы глаз с меня не сводите, – ответил в тон. – Неужели я вам нравлюсь?

Она склонила голову к плечу, посмотрела лукаво, после взмахнула ресницами и ответила:

– Очень, – она улыбалась игриво и кокетливо. – Так нравитесь, что я готова сбежать на край света.

– Со мной? – он не удержался от смеха, догадавшись, что Софья изволит шутить.

– От вас, миленький, от вас, – она засмеялась, присела в легком поклоне и ушла к Кутузову, взгляд которого показался Бартеневу слишком уж пристальным и довольным.

Алексей с трудом отлепил взор от очаровательной барышни и двинулся по дороге, краем глаза примечая, что за ним последовали братья, Герасим, а потом – и деревенские мужики из ватаги, какая билась за Кутузовых. Под громкие крики селян, под писк рожков и гудков добрались до замерзшей реки, сошли на лед и встали против стенки Щербатовых.

Бойкий одноглазый мужик из местных дождался, пока бойцы скинут шубы, наденут меховые рукавицы и натянут поглубже шапки, и уж потом ощупал пояса и руки, чтоб никто и не подумал подложить свинью в кулак*.

– И-и-и-гр-а-ай! – заорал одноглазый, и вмиг дудари громыхнули!

Обе стенки затопали, по обряду начиная кулачные с пляски. Начали сходиться, да не без удали и посвиста. Бартенев знал, что миг, когда последует первый удар, настолько краток и незаметен, что увидеть его в толпе будет невозможно, однако, постарался не пропустить.

– Началось, – прошептал Герасим, какой встал за спиной Бартенева. – Не стерпели Щербатовские, обделались со страху.

Алексей посмотрел влево, увидав, как долгая рука горбатого и крепкого мужика в меховой рукавице поднялась и ударила ровно туда, где стоял Алексашка. Недолго думая, Бартенев высвистал и крикнул:

– Сомкнись! Плечами упрись! Давай! – и ринулся на стенку.

Бартенев бил не бездумно, сберегая дыхание, замахиваясь скупо. Военная выучка давала себя знать, но не спасала от ударов, смягченных меховыми рукавицами. Он пару раз получил по шапке, схлопотал по ребрам, обрадовавшись, что удар пришелся вскользь, что не придется кривиться от боли с неделю, а то и с две. Успевал смотреть по сторонам и продираться через стенку туда, где было горячее всего. Куда бы он не двигался, чувствовал за спиной присутствие Герасима, какой надежно прикрывал тыл, не давая противнику ударить исподволь.

Именно в этой сшибке Бартенев оценил умение мужика, какой дышал скупо, щадя силы для следующих поединков. Впрочем, и сам Алексей, какой всегда отвечал услугой за услугу, оборонял Герасима, давая тому время перевести дыхание и не упасть под ноги толпе дерущихся.

Сквозь сквернословие, гневные выкрики и стоны, Бартенев услышал отчаянный вопль, в котором признал голос Алексашки:

– Гераська, – прошипел, – двигай влево. Амба.

– Ушел, – хрипло ответил Герасим и ринулся на подмогу, оставив середину Алексею. Впрочем, дела обстояли наилучшим образом: стенка противника выгнулась и дала трещину, куда незамедлительно двинулись бойцы Бартенева.