– Идет, Герася, – Софья, вздохнув, полезла в кармашек, достала оттуда монетку и показала мужику; тот ответил, вынув из рукава медяк.

Тихонько ударили по рукам и стали глядеть на пятак, где чародеи уж встали друг напротив друга. Барышня счастливо улыбнулась, да так и замерла, приметив, что Бартенев неотрывно смотрит на нее. То Софье не понравилось: уж очень строгим был взгляд лешака, черным и страшным.

– Ох, пропадай моя головушка, – вздохнул Герасим. – Ваш-то, похоже, понял, что спорим на него.

Софья помолчала, раздумывая, а уж потом выпрямилась бесстрашно и ответила:

– Ну так пусть выйдет первым из баталии, если такой гордый, – высказала и метнула в Алексея взгляд, какой можно было расценить всяко: то ли потешалась, то ли подбадривала. А тот и не подумал отвести взора: ехидно изогнул брови и едва заметно поклонился, мол, не извольте беспокоиться.

– Точно говорю, Софья Андревна, понял он, – Герасим нахмурился.

– Нет, голубчик, он нас подслушал! – ахнула барышня, догадавшись, что Алексей наколдовал «Доносчика». – Стыда у него нет. Фу, какой неприятный.

Между тем, все ждали начала баталии, глядя на колокольню; над куполом ее взвились галки и с громким криком заметались по небу, показав, что звонарь уж пришел. Еще миг предвкушения и раздался звон; полетел над Волгой и сгинул на том берегу.

– Сх-а-а-а-дись! – выкрикнул Чулков и спешно отошел от пятака, оставив на нем Николая и Алексея; оба в белых рубахах, в простых штанах и сапогах. Батальщикам подали батоги*, но чудные – очень длинные и толстые – и оставили одних среди тишины и всеобщего любопытства.

Ляпунов поднял немудреное свое оружие и раскрутил над головой, бахвалясь силой и могучим телом. Глядя на эдакое представление, народ ахнул и засвистел: приветили людишки Николая. Тот снова крутанул палку, после ловко перекинул ее из одной руки в другую, и опять стяжал уважение толпы: крики и посвист стали ответом на его удаль.

– Барышня, кажись, прогадал я с батальщиком, – шептал Герасим. – Поставил на хвастуна, а надо было на воина.

Софья не спускала глаз с Бартенева, да не потому, что был хорош, а с того, что очень хотела выиграть заклад. Ставка невелика, но радости от нее немало: шутка ли, обыграть самого Герасима – хитреца и проныру.

– Алексей Петрович, не подведите, – шептала Софья, наказывая своему избраннику. – Стукните его по лбу. Вот будет потеха.

А Бартенев стоял смирно, глядя на представление, какое устроил Ляпунов, не двигался, по сторонам не смотрел, батог свой упер концом в утоптанную землю пятака и, будто, дожидался чего-то. А вот Николай двинулся к своему противнику, чуть согнувшись, ударил с размаху и так сильно, что Софья вскрикнула.

Промахнулся Николашка, да так постыдно, что барышня не сдержала легкого смешка: Алексей всего лишь сделал шаг в сторону, и батог Ляпунова треснулся о землю. Видно, это рассердило хвастуна: он снова замахнулся, но теперь уж хитро, сбоку. И опять угодил по земле: Бартенев легко ушел от удара и снова встал, так и не подняв оружия.

Что тут началось! Горластые торговцы орали что есть мочи, девицы визжали, парни свистели, а галки, каких спугнул звонарь, будто потешаясь, закричали громче, описывая круги над кремлем. От этого шума толпы прибыло: на пустыре собралась едва ли не вся Кострома!

Пищала и Софья, восторженно подпрыгивая, ей вторил Герасим – громко и хрипловато. А меж тем, бой продолжался; разъяренный Ляпунов нападал, но Бартенев не давался, просто отходя в сторону, чтоб избежать жутких по своей силе ударов. Софья смеялась, понимая, что Алексей так ни разу и не поднял батога.

Барышня ждала драки, но не случилось; вскоре она почувствовала на себе взгляд Бартенева, обернулась на него и увидела то, что изумило. Алексей опять ехидно выгнул брови, кивнул ей и развернулся к Николаю. Без опаски двинулся к нему, легко отбил страшный удар, а после просто треснул Ляпунова по лбу, от чего тот замер, а потом и вовсе свалился на землю.

Софья так и не смогла понять, что более всего ее изумило: то, что Щелыковский лешак так легко и быстро вышел победителем, или то, что ударил Николая по лбу?

– Подслушивал, – барышня утвердилась в своей догадке. – «Доносчик», значит. Ну что же, Алексей Петрович, стало быть надо держаться от вас подальше и помалкивать.

– Эх, барышня, прогадал я, – сокрушался Герасим. – Другим разом умнее буду.

Мужик подал ей медяк, ответив улыбкой на смех Софьи.

– Герасинька, виват! Я выиграла! – она подпрыгнула, радуясь. – Спасибо тебе, голубчик, распотешил!

– На здоровьице, – мужик поклонился. – Только рады будьте, не печальтесь боле.

Меж тем пустырь гудел веселым многоголосьем. Ляпунова выволокли с пятака под злые шутки, а Алексею, какому накинули шубу на плечи, летели поздравления и лихой посвист. И лишь узники тюрьмы уныло смотрели на гомонящую толпу сквозь толстые прутья забора, усеянного шипами. Их худые и бледные пальцы сжимали перекладины, а голодные глаза просили о помощи. Странно, но барышня отвлеклась, взглянув на страдальцев: поникла, жалея их, и упустила светлую радость дня.

– Герася, что ж их так? – спросила тихонько.

– Так ворье, барышня, убивцы и изуверы, – мужик сплюнул зло.

– Люди же, души живые. Да и в тюрьму кидают не разобравшись. Кто ж знает, убил ли, своровал? Может, оклеветали, – Софья полезла в карман. – Герася, ты купи им хлеба, подай.

– Подам, – мужик смотрел тепло. – Жалости в вас много, Софья Андревна, тяжко вам придется. Тюремные живут лишь тем, что подают доброхоты, вот такие как вы. Хлеба им снесу, не тревожтесь. Давайте-ка пойдем к Глинским, инако хватятся вас.

Софья кивнула и повернулась идти, но столкнулась нос к носу с Щелыковским лешаком: стоял, глядя на нее сверху вниз.

– Ступай, – приказал он Герасиму, а дождавшись, пока мужик отойдет на пару шагов, принялся за барышню: – Мою долю, сударыня.

– Какую долю? – Софья играла невинность, глядя на Бартенева и его протянутую руку.

– Перестаньте притворяться, – он нахмурился. – Об заклад бились? Так отдавайте медяк.

– Полно, сударь, какой еще медяк? Не понимаю, – она улыбнулась и попятилась.

– Не лгите, – он наступал. – Отдайте деньги, пусть это будет наказанием за то, что делаете ставки на людей.

– Алексей Петрович, о чем вы? Должно быть, устали в баталии, – Софья принялась щебетать, пустив в ход весь свой арсенал дамской хитрости: она хлопала ресницами, склоняла голову к плечику и все своим видом давала понять, что суть есть беззащитный цветочек и совершенно ни в чем не виновата. – Сударь, меня дядюшка дожидается. Уж простите, не могу дольше вести беседу. Оревуар.

– Я все слышал, Софья Андревна. Глупо притворяться, – Алексей говорил со всей возможной серьезностью. – Это честная сделка. Я ударил Ляпунова по лбу, как вы и хотели, теперь разочтитесь. Медяк – это немного, отдайте. Иначе попрошу большего.

– Какого еще большего? Не понимаю вас, сударь, – Софья держала лицо: улыбалась и беззастенчиво строила глазки лешаку. – Вам бы сбитню горячего. Пойдет на пользу.

– Медяк, – пугал Бартенев злым голосом и взором.

– О, мон дьё, – Софья закатила глаза. – Да заберите вы свою медяшку. Нельзя быть таким жадным, Алексей Петрович. От этого кожа желтая делается и волосы выпадают.

Она вложила в его протянутую ладонь монетку.

– Эй, ты, как там тебя... – Бартенев обернулся к Герасиму. – Прими и купи побольше хлеба для тюремных.

– Как пожелаете, сударь, – Герасим одарил Алексея недобрым взглядом, не поклонился, но взял из его рук пресловутый медяк и увесистый золотой сверху.

– А вы, Софья Андревна, растеряха, – Бартенев достал из-за пояса ее муфту. – Держите и более не попадайтесь мне на глаза. Другим разом не буду добр к вам.

– Это у вас доброта такая? Интересно, какой вы в гневе?

– Хотите узнать? – он свел брови к переносице.

– Да ни Боже мой, – она махнула ручкой. – Поверю на слово. Будьте здоровы, Алексей Петрович. Доброго вам денечка.