– Софья, тише будь, – уговаривал Глинский. – Опять кофей пьешь? Вся трапезная пропахла жженым. И где Андрейка с Митькой? Люба где? Почему не за столом?

– Так рань несусветная. Еще и не рассвело, – Софья положила ручки на колени, в попытке успокоиться.

– Что, синичка, ночью подскочила? Красу наводила? – дядька ухмыльнулся, но без злобы.

– А как же? Конечно, – барышня поправила непослушный завиток, какой выбился из прически. – Вся Кострома соберется. Дядюшка, не могу я вас опозорить. Что люди скажут? Что Софья Петти не прибрана? Это ведь не только мне урон, но и всему семейству Глинских.

– Врешь ведь и не краснеешь, – смеялся Михайла Ильич. – Для тебя всякая потеха, лишь повод принарядиться. Что? Что елозишь? Беги уж, накидывай шубку потеплее. Морозец.

– Я мигом, голубчик!

Софья легкокрылой птичкой взлетела по лестнице, добежала до своей комнатки и подхватила кунтушек. От радости не сразу попала руками в рукава, но осилила, и вскоре стояла в передней, притоптывая ножкой от нетерпения.

– Аниська, шапку подай, – Михайла Ильич вышел из трапезной. – Шубу неси. А ты, синичка, ступай, садись в возок.

– Как прикажешь! – Софьи и след простыл.

На улице морозно. За ночь снега нападало, да пушистого, легенького. Лежал белый на ветках, на воротах, устилал мягким ковром ступеньки крыльца, дорожку, а вместе с ними – и всю Кострому.

– Ох, красота-то какая! – барышня запрокинула голову и глядела на край неба, какой просветлел и зарумянился, будто смущенная девица.

– Софья Андревна! – раздался знакомый голос.

– Герася! – барышня обернулась к приятелю. – Баталия! Баталия!

– Слыхал уж, – мужик расплылся в широкой улыбке, похваставшись белыми крупными зубами. – Приятель ваш нынче бьется, а то редкий случай.

– Какой еще приятель? – зашептала Софья, опасливо поглядывая на входную дверь. – Молчи, голубчик. Узнает дяденька, что я вчера болтала с Бартеневым, так рассердится.

– Не выдам, Софья Андревна, – мужик сдернул с головы косматую шапку и прижал к груди. – Язык сам себе откушу, а про вас ни гу-гу.

– Дай тебе Бог, Герасинька, – барышня коснулась белыми пальцами рукава мужицкого тулупа. – Да что ж дяденька не идет?

– Да вон он, – Герасим указал на крыльцо. – И сыновья с ним. А барышня Глинская не вышла, видать, спит сладко.

Софья приказала себе стоять смирно, терпеливо ждать, пока сонные братья натянут шапки и запахнут плотнее шубы.

– Гераська, езжай быстро. Выход пропустим, – приказал Михайла Ильич. – Синичка, лезь в возок. Митяй, садись с ней. А я уж с Андрейкой после.

Через малое время прибыли к кремлю, вышли на пустырёк близ тюремного двора, какой уж заполонил народец из простых. Чуть поодаль увидали дворян, какие степенно переговаривались друг с другом: Ляпуновы, Пушкины, Супоневы, Чулковы. Вот к ним и направился Михайла Глинский, поманив за собой семейство и Софью, какая от любопытства розовела ничуть не хуже рассветного неба.

Приличные случаю речи зазвучали на пустыре: чародеи здоровались, вели беседы, иные улыбались. Однако нетерпеливо ждали выхода Бартенева и его противника, а за ним и баталии, в какой не было места колдовству.

Софья знала, что такие поединки суть есть проявление силы, но не колдовской, а человечьей. Иные по глупости надеялись лишь на свою волшбу, слабели телесно и умственно, а батлия показывала – кто есть человек, наделенный даром. Триумфатору и почет, и уважение, и благорасположение общества, а проигравшему – намек: в слабом теле и чары хилые.

– Колька Ляпунов перепрёт, – угрюмо высказал Андрей, поднимая ворот шубы. – Здоровый, косая сажень в плечах.

– Твоя правда, брат, – Митя выпрямился, поглядывая на Софью. – Бартенев тоже крепок, но Николашка сильнее.

– А ну цыц, – прошипел Михала Ильич. – Колька пороху не нюхал, а выйдет супротив вояки. Алексей сколь лет на войне пробыл, да и близ императора. Поднаторел.

– Дяденька, – восторженно прошептала Софья, – а ты видел царя Петра?

– Видал, – кивнул опекун. – Пётр Алексеич собственноручно вручил мне грамотку и наделил землей. Глинские – это хлеб, а стало быть, провизия для армии.

Барышня кивнула и вмиг забыла дядькины слова: интересно вокруг, шумно и многолюдно. Девичье любопытство пересилило, заставив крутить головой во все стороны, разглядывать дворянских жен и дочерей, а вместе с ними и сыновей известных семейств. Софья еще не утратила надежды на удачное замужество, а потому опомнилась и встала так, чтоб выглядеть красивее: выпростала белую ручку из муфты и выставила нарядный сапожок из-под юбки. Знала, плутовка, что ножка у нее маленькая да ладненькая, а нижняя юбочка – белее снега.

– Вырядилась, – проворчал Андрей, обернувшись к Софье. – Лучше б дома сидела.

– Полно, братец, не ругайся, – отмахнулась барышня и чуть сдвинула шапочку, чтоб из-под нее выбивались волосы, какими она гордилась: густые пряди красиво лежали на ее головке и блестели на рассветном солнце. Она не раз и не два благодарила того, кто вразумил царя Петра, и парики остались в прошлом: их барышня не любила, считая смешными и ненужными. Теперь же Софья видела взгляды молодых чародеев, радовалась им, словно дитя; глаза ее сияли, улыбка не покидала личика, на каком явственно читался восторг юной девицы, знающей, что хороша собой.

Вскоре на малый пятачок вышел седой колдун из Чулковых и громко выкрикнул:

– Баталия! Нычне Ляпуновы против Бартеневых! – помолчав, добавил: – Правды ради, Алексей Петрович последний из рода, а стало быть, сам-один. Прошу боевого чародейства не творить и никак не помогать супротивникам! А буде кто хитрить, самолично наведу порчу, так и знайте!

Чародеи вняли: старый Чулков слов на ветер не бросал, и если сказал, что накажет, то так оно и будет. Род его славился недоброй ворожбой, какая била больно. Чулковы хранили секрет порчи, однако, им не злоупотребляли, разумно решив не настраивать дворян и Церковь против себя, чтобы остаться в живых.

Народец притих, вслед за ним перестали кричать торговцы, какие явились ради наживы: на морозе и сбитень горячий раскупали, и пирогов свежих брали. Пустырь утонул в тишине, среди которой послышались шаги: хрустел снежок под сапогами батальщиков.

Софья позабыла о своей красоте и нарядности и, затаив дыхание, смотрела, как идут к пятаку двое: дюжий Николай Ляпунов и крепкий Алексей Бартенев. Вечор пытала она дядьку Михайлу Ильича и узнала, что Щелыковский лешак по юным годам увел у Ляпунова невесту. Да и не то чтобы увел, просто она выбрала его из двух кавалеров: Николай пошел увидеться с ней, взяв с собой Бартенева. Тогда и случилась размолвка: девица наотрез отказалась становиться женою Ляпунова, а стала писать письма Алексею, да такие, о которых и говорить-то стыдно. Послания увидала ее мачеха, но не сжалилась над падчерицей, ославив ее на всю Кострому. Девицу спешно отправили к тетке в Казань, а Бартенева – во флот, чтоб все улеглось, чтоб сберечь его от мести крепкого и многочисленного рода Ляпуновых.

Софья искренне недоумевала: как можно пасть жертвой любви к угрюмому Бартеневу? Ну хорош собой, тут не поспоришь: глаза яркие, стать особая. Но ведь с лица воду не пить, а человек он неудобный, грубый и неулыбчивый. Барышня Петти предпочитала весельчаков, будучи по натуре особой жизнерадостной.

– Софья Андревна, вы б рот закрыли, инако птичка залетит, – прошептал Герасим, какой стоял рядом.

– Герасинька, пусть хоть десяток влетит, – восторженно ответила барышня. – Впервые на баталии!

– Экая вы любопытная, – хохотнул мужик. – Хотите, побьемся об заклад?

– Заклад? Давай! Давай, голубчик! – Софья уронила муфту и просительно сложила ладошки.

Герасим воровато огляделся и потянул барышню подальше от Глинских, а отойдя шагов на десяток, снова зашептал:

– Я поставлю медяк на Ляпунова, а вы уж на приятеля своего щелыковского, – подначивал ушлый.

– Чего это сразу на него? – барышня надула губки.

– Так кто первый про заклад сказал, тот и выбирает бойца. Идет?