Старший ее брат, Петр, какой поселился в Санкт-Петербурге, отличался от нее буквально всем: весел, остроумен и обаятелен. Мари знала, что повадкой он пошел в мать – лукавую, искристую и легкую нравом, притом, с добрым и чутким сердцем, полным любви. Петруша, получивший почетное назначение в Преображенский полк, уж успел проявить себя и на военном поприще, прослыв одним из самых сильных чародеев-воинов, и на любовном: встретил на балу при дворе очаровательную Татьяну Олсуфьеву, влюбился без памяти и покорил сердце Петербургской красавицы: в семье Бартеневых ждали свадьбы, какую назначили на следующую весну, и надеялись на счастливую судьбу сына.

Мари радовалась за брата, но горевала из-за себя, понимая, что ей, невезучей, досталась ледяная кровь, и это в семье, где все дышало теплотой и любовью. Барышня оттаивала лишь тогда, когда смотрела на родителей; те обожали друг друга, несмотря на то, что со дня их свадьбы прошло уж более двадцати лет. Мари видела их непохожесть, не понимала, как могут они ладить, но чувствовала, что один дополняет другого, становясь одним целым и совершенным: матушка воодушевляла батюшку, а он взамен дарил ей надежную защиту и уверенность в дне завтрашнем.

Барышня знала, что отец и мать тревожатся о ней, однако недоумевала, отчего они ни разу не упрекнули ее за отказ пойти замуж, за ее разборчивость, и никогда не настаивали на свадьбе. Сначала ей казалось, что и сами они ждут наилучшей партии: дочери богатейшего чародея Бартенева не всякий под стать. Со временем поняла: не злата хотят для нее, не титула, не статуса, а счастья. Вот то совсем подкосило красавицу: ледяное ее сердце не обещало ничего, даже крошечной надежды на любовь или простую привязанность.

– Галантус... – прошептала Мари и раскрыла ладонь, на какой расцвел призрачный подснежник, символ последней надежды, родовое заклятие по матушкиной кровной линии. – Отчего ж не могу сама себе помочь? Отчего не могу сама себе удачи наколдовать?

В тот миг по комнате прошелестел тихий ветерок, пахнуло волшбой, древнее которой Мари не знала! Под образами встала прозрачная женщина, улыбнулась ласково и встряхнула руками, будто брызнула голубой сияющей водицей, а после истаяла, обернувшись роем серебристых песчинок.

– Батюшки-светы! – Мари вздрогнула и попятилась, глядя в угол, где миг тому назад стояла прозрачная. – Обреченица? На матушку похожа....

Барышня знала, через что прошли мать и отец, как нашли свое счастье, как выцарапали его из крючковатых пальцев Карачуна. С того и обезмолвела, прижав руки к груди, унимая гулко стучащее сердце.

– Неужели сон в руку? – прошептала. – Голубой ключик зовет? Быть того не может!

Мари схватилась за голову, присела на край постели и пропала в задумчивости, вспоминая и дурные свои сны, и дедово письмо. С самого лета видала девушка одно и то же: что идет она по сугробам, какие блестят на ярком закатном солнце, смотрит на вековые ели, укрытые снегом, но холода не чувствует, лишь тепло, к какому ее манит. Виделся впереди колодец с прозрачной голубой водицей, а рядом с ним – мужчина. Лица его она не так и не разглядела, но запомнила и светлые пшеничные волоса, и широкие плечи под богатой шубой. Любопытствуя, подходила к нему, но замирала: сковывало морозом, а после наваливалась кромешная тьма и слышался страшный шепот и тихий вой, от какого леденела кровь.

Среди темноты и ужаса, слышала Мари голос, который успокаивал, слово в слово пересказывая письмо деда:

«...сын, не бойся тьмы, ибо нет света без нее. В самые тяжкие времена, в самые мрачные и безнадежные, блеснет искра и осветит твой путь, зажжет в сердце огонь, какой и согреет, и не даст пропасть в темени. То называют любовью, Алёша, и она никогда тебя не покинет. Ни в разлуке, ни в смерти, ни за гранью не исчезнет горячее сердце, будет помнить вечно.

Жизнь моя без Елены стала ничем, будто не дышал, не замечал ни дней, ни лет. Все прошло мимо, и один ты стал моей надеждой и радостью. О тебе тревожусь, Алёша! В Щелыкове не будет чародея, сильнее тебя, потому и станешь палачом в Стуже. Не бойся, сын, ты плоть от плоти моей, так пошли Елене знак, отдай каплю крови Голубому ключику, она узнает тебя, согреет и убережет. Даже там, меж жизнью и смертью, она не позабудет обо мне, наша любовь тому порукой. В нее верю крепко, как в самого себя, и в Голубой ключик тоже верю! Там все полно нерастраченной любовью, и лишь она способна растопить лед и не дать замерзнуть...»

После тьма становилась густой и вязкой, словно кисель, сдавливала грудь, не давая дышать. И когда Мари, вне себя от ужаса, принималась кричать, тьма начинала шевелиться, светлела, из клубов черного тумана выходил к ней навстречу давешний светловолосый мужчина, крепко обнимал и...она просыпалась.

– Наваждение, – прошептала барышня, поднимая голову к святому образу. – Порча на мне? Наговор или заклятье дурное? Господи, избави.

Через время Мари опомнилась, вскочила с постели, пометалась по светлой комнатке, натыкаясь на стены, но пересилила себя: отдышалась, собралась, скрепилась, поправила прическу и спустилась в столовую, где ждали к завтраку родители.

– Как спалось, Машенька? – мать улыбалась светло. – Ты надела новое платье? Тебе к лицу, и я рада, что мы его пошили. Ты чудо как хороша.

Мари приветствовала отца, какой ответил ей теплым взглядом, после присела за стол и смотрела на обоих, любуясь: мать, тонкая, изящная, не утратившая свежести, и отец, молодцеватый и крепкий, с серебристой сединой на висках.

– Матушка, с вами не сравнюсь, – искренне сказала Мари. – Вы – чудо.

– Вы обе чудо, – отец кивнул и взялся за вилку. – Мари, ты ворожила? Я почувствовал волшбу. Делаешь успехи, колдовство сильное. Что сотворила?

Мари оглядела богатую столовую, баснословно дорогую посуду и серебряные приборы, после обернулась к окну, заметив за стеклом прозрачный силуэт и услыхав далекий шепот: «Ступай к Голубому ключику, не медли». Барышня, вопреки всему, не испугалась, а будто очнулась, опомнилась, стряхнув с себя и муть, и тоску. Поддавшись мгновению, отринула сомнения и повернулась отцу:

– Я хочу побывать у Голубого ключика. Позволите? – попросила.

– Мари, я не ослышалась? – матушка вздрогнула. – Откуда такие фантазии? Зачем?

– Погоди, синичка, – отец остановил жену и спросил у дочери: – Зачем тебе, Маша?

– Вечор прочла «Русскую волшбу», параграф «Стужа», – она почти не солгала. – Потом и «Уговор с Карачуном». Там о вас, батюшка, и о вас, мама. Я бы очень хотела побывать там, где все случилось. Чтобы помнить, чтобы знать. Прошу вас, позвольте.

Мать и отец переглянулись, и Мари показалось, что говорят друг с другом без всяких слов.

– Отчего ж нет? – отец стал серьезен. – Щелыковым теперь владеет Иван Кутузов. Родня, хоть и дальняя. Виделся с ним в прошлом году, он произвел хорошее впечатление. Неглуп, расторопен и вполне честен. Не лишен благородства, да и хват. Имение восстановил, избавил от долгов. Женился удачно, сын растет.

– Маша, ты хочешь ехать? Так ли уж необходимо? – мать вздрогнула. – Не хочу отпускать тебя туда.

– Матушка, прошу вас, – Мари готова была умолять, чувствуя, что именно там, у колодца, ждет избавление от ледяной ее печали.

– Я отвезу, – отец накрыл ладонью тонкие пальцы матери. – Не тревожься. Да и с Иваном давно уж пора познакомиться ближе. Не чужие.

– Боже мой, – вздохнула Софья. – Мари, я тебя не узнаю. Милая, ты здорова? С лета не видала тебя довольной. Неулыбчива стала, печальна. Голубушка, не стряслось ли беды?

– Нет-нет, – Мари качала головой, потупившись: лгать не любила, да и не умела.

Через половину часа уговоров мать, хоть и с трудом, но согласилась. Решено было ехать другим днем с раннего утра, и Мари принялась ждать. День тянулся бесконечно долго, однако, дал ей возможность все хорошенько обдумать.

Другим днем выехали затемно: отец задремал в теплой карете, а Мари застыла, глядя на заснеженную дорогу в окошко экипажа. Чем ближе подъезжали они к Щелыкову, тем сильнее стучало ее сердце, тем громче слышался нежный шепот: «Ступай к Голубому ключику, не медли».