Женщина вообще тут является бесправной собственностью, что переходит от отца к мужу. Так случилось и с Хельгой. Отец привез ее к Савиру пять лет назад, дождался свадьбы, а затем вернулся на Север, к делам.

Я с ним только один раз виделась — на собственной свадьбе. Ужасно переживала еще. Не знала, как сказать, что Хельги больше нет. Но он даже не заметил. Разразился гневной тирадой, что из-за меня ему пришлось проторчать здесь на месяц дольше.

Назвал ужасной дочерью. А еще «отрезанный ломоть».

Я радовалась, когда он уехал. А сейчас все бы на свете отдала, чтобы у нас с ним были хорошие отношения. И он вызволил бы меня из этой дыры. Защитил.

Но помощи ждать неоткуда.

Девицы заканчивают меня красить и берут духи. Прыскают на грудь, что поднята корсетом чуть ли не до ключиц. Выхватываю флакон и успеваю несколько раз щедро сбрызнуть себя с ног до головы. Запах сладкий, удушающий, едва могу дышать.

— Ах ты, идиотка! — Зирайя замахивается для очередной пощечины, но опускает руку. На одной стороне уже алеет неестественное алое пятно — даже косметика не помогает. Мое лицо портить больше не будет.

Мы обе прекрасно понимаем, зачем я это сделала. Драконы ненавидят резкие запахи, а, значит, будут меня избегать. Для жирдяйки это плохо — именно они самые обеспеченные покупатели. Сложнее продать.

Для меня хорошо — проще будет потом сбежать. Сейчас точно не получится. Я то и ходить толком не могу, не то что бежать. А если и каким-то чудом удастся, то тут же найдут, притащут обратно, изобьют и продадут по себестоимости. Как и сказала Зирайя — сброду.

— В клетку ее! — командует она, и в комнату заходят двое мужчин. Тащат меня куда-то по темному коридору. Спустя несколько мгновений вижу свет — такой яркий, что на несколько секунд ослепляет. Гул голосов наполняет создание, а проморгавшись я вижу и сам рынок.

К горлу подкатывает тошнота. Люди… в основном женщины, в клетках высотой не более полутора метров. Не разогнуться, не встать. Выставлены словно товар. Деревянные дощечки с ценниками. Гам. Шум. Вонь.

Меня накрывает истерикой. Бьюсь в руках бугаев, но ни на миллиметр не получается сдвинуться. Меня заталкивают в клетку, что стоит ближе всего к проходу между рядами. Какой-то мужик в кожаной броне подходит к ней и засовывает в рот остаток пирога. Вытирает руки об одежду. А закончив жевать, скалится гнилыми зубами.

— Опять Зирайя торопится выставить товар. Даже попробовать не успел.

Забиваюсь в дальний угол клетки, глядя на него с ужасом. Горячие слезы катятся по щекам.

— Тысяча, — говорит один из верзил, что притащил меня сюда. — Без торга.

Мужик в броне кивает. Кажется, он тут продавец. Хлопает пару раз сверху по клетке и говорит:

— Такая диковинная птичка быстро уйдет.

Проходит час. Второй. Я беру песок, что намело на пол клетки, и начинаю теперь им лицо. Стираю алую помаду с губ, остатки туши. Выгляжу наверняка, как какой-то клоун из фильма ужасов, но мне все равно. Лишь бы прекратили смотреть на меня… так.

Липкие похотливые взгляды скользят по моему лицу и телу, а затем останавливаются на ценнике. Дорого. Уходят. А меня мутит с каждым часом все сильнее. Под палящим солнцем я просто лежу на дне клетки, чувствуя себя так, словно уже наполовину мертва. Ужасно хочу пить, но воду тут дают по расписанию.

Как мне сказали, для дисциплины.

Мне кажется, я какие-то галлюцинации вижу. Миражи. Словно рынок объят пламенем, как и все, кто тут находится. Огонь подбирается к клетке, я чувствую его жар. А затем…

Слышу то, что заставляет меня очнуться от этого кошмара наяву.

— …перевязки менять сгодится, — говорит кто-то справа от меня, и я поднимаю голову. Говорят, конечно, не про меня, а другую женщину, что находится всего в нескольких метрах. Приподнимаюсь на руках и пытаюсь сесть. В глазах на секунду темнеет, и я зажмуриваюсь.

А когда отпускает, цепляюсь за металлические прутья своей клетки и пытаюсь что-то рассмотреть. Марево такое, что воздух дрожит у земли. Я замечаю высокого мужчину с зачесанными назад седыми волосами по плечи. Форма военная, но не такая, как у моего бывшего мужа. Слишком опрятная.

Этот мужчина явно не махает мечом, сражаясь с Измененными.

— …скину до пятидесяти, — называют ему цену. — Уже неделю сидит, а толку нет. Только еду и воду переводит.

— Я не хочу на войну, — надрывно кричит женщина из своей клетки. Голос у нее глубокий и хриплый.

Но ее мнение никого не интересует. Седовласый отсчитывает монеты, и мужчины хлопают по рукам. Продано. Вот так просто. Меня передергивает от отвращения.

— Кервесская линия… повозка приедет через полчаса… — слышу обрывки фраз, а у самой в голове столько мыслей крутится. Кервесс — один из самых дальних городов от той точки, где несет службу Савир.

Меня в любом случае продадут — и, скорее всего, как развлечение для какого-то толстосума. Но что, если у меня получится взять судьбу в свои руки?

— Тейр! — кричу, когда мужчина проходит мимо. Он неуверенно поворачивается, ища источник звука. — Тейр, прошу, подождите!

Едва не плачу от облегчения, когда он замедляет шаг, а затем замечает меня и останавливается. Подходит ближе, разглядывая меня с непроницаемым лицом.

— Я умею менять перевязки, — хрипло кричу на пределе возможностей. Горло сухое, словно наждачка. — Обрабатывать и зашивать раны. Накладывать жгуты. Оказывать первую помощь. Знаю расположение органов…

Мой голос срывается, и я добавляю едва слышно:

— Прошу, выкупите меня.

На его лице проступает колебание.

— Сколько? — спрашивает «моего» продавца.

— Тысяча, — чуть ли не сплевывает он. — И не монетой меньше.

— Пожалуйста, — молю я, продолжая цепляться за прутья. Уже заранее читаю в его взгляде отказ. — Я отработаю каждый золотой. Если вы этого не сделаете, то отсюда мне одна дорога. И вы прекрасно понимаете какая. Прошу. Вы не пожалеете.

— У меня столько нет, — отрезает он. — Мне жаль.

Чинно кивает, словно мы на каком-то приеме, а затем продолжает путь. Смотрю в его спину, и пустота внутри только разрастается. Упираюсь лбом в клетку и сдавленно дышу. Хочу заплакать, но в глаза словно песка насыпали.

Губа трескается, и я чувствую металлический вкус крови. Все тело заполняет отчаянием, безысходностью. Сижу так несколько минут, а затем слышу:

— …северяночка?

Снова вскидываю голову и вижу… самого настоящего борова. Никак иначе назвать эту массивную тушу язык не поворачивается. От него несет острым, почти непереносимым запахом пота и перегаром. Глаза скользят по мне с такой неприкрытой похотью, что мне становится дурно.

Чуть ли не облизывается. Хотя нет. Облизывается. Медленно проводит языком по нижней губе и поправляет штаны. Меня передергивает от отвращения.

— Она самая, — охотно подтверждает продавец. — Кожа белая, как молоко. Нежная. Грудь стоячая.

— Хмм… — задумчиво тянет он. — Дай хоть пощупать. А то знаю я вас, проходимцев.

— Девка тысячу стоит, — сплевывает на землю продавец, пока я буквально задыхаюсь от подступающей паники. — Есть столько?

— Деньги не проблема, — важно заявляет он.

— Тогда покажи.

Боров раздраженно вздыхает и лезет за кошелем на поясе. Живот нависает, приходится сначала его приподнять. Пожалуйста, пожалуйста, пусть он скажет, что забыл его дома. Или денег в нем окажется недостаточно.

Однако мне не везет. Кошель огромный и до упора заполнен золотом. Тысячи три на вскидку, не меньше. Глаза торгаша алчно загораются. Он улыбается во все свои двадцать гнилых зубов, а затем говорит:

— Прошу, милостивый тейр…

Направляется к моей клетке, выбирая из связки ржавых ключей нужный.

Оглядываюсь по сторонам, ища, чем можно защититься. Как сквозь толщу воды слышу щелчок в замке. С неприятным, пронизывающим скрипом, дверца открывается, и в проеме тут же появляется толстяк. Он наклоняется, пытается пролезть внутрь, но клетка просто не рассчитана на такие габариты.