— Конечно — грудью под пули, — отвечает Защитничек, в мою сторону не смотрит.

— Ив, идёшь ко мне в команду?

— Конечно, Данечка, — улыбаюсь, придвигаясь вплотную, стряхивая несуществующие крошки с его груди, ругая себя за то, что пользуюсь его расположением. — Настроение сегодня — огонёк. Ты только не отходи от меня далеко, Данечка.

Акцентирую внимание на уменьшительно-ласкательном обращении. Да бы альфа-козёл команды противников точно расслышал. Чтоб ему пусто было.

Первые выстрелы разрывают пространство. Воздух пахнет краской и хвоей. Мы идём по линии, прикрывая друг друга. Сердце бьётся, адреналин шипит под кожей.

Слева уже около десяти минут мелькает тень — знакомое движение, уверенное, плавное. Влад. Он ведет нас словно охотник, добычу. Но почему-то не стреляет, я тоже не предпринимаю попыток. Хочется проследить, как далеко зайдёт. Надо отдать ему должное — держится так, будто родился с этим оружием в руках.

Выстрел. Один из наших выбывает, а Влад открывает счёт. Девки визжат, когда он стреляет, смеются громче, я бы сказала, через чур наигранно. Жмутся ближе и ближе. Все их поведение отзывается во мне глухим раздражением.

Ревности моей хочешь? Чёрта с два получишь. Хоть в кустах их выеби. Буду ревновать, но тебе не покажу!

Специально обхожу по дуге и оказываюсь напротив. Жму на спуск, всаживаю шарик в маску одной, затем выпускаю очередь в другую. Визг как в свинарнике. В это время «Защитничек» встаёт за ствол дерева, бросая свою паству. Где ж твоё «грудью под пулю»? Верь после этого мужикам. Поднимает маску, усмехается, чуть выглядывая весело, заводит:

— Не заблудилась? Может, взять тебя в заложники?

— А тебе всё мало? — киваю на его ковыляющий в лагерь «гарем». — Предпочту умереть в бою, чем занять место твоих подстилок.

— Ревнуешь?

— Не дождёшься.

Поднимаю маркер и стреляю в удачно торчащую ногу. Два выпущенных заряда достигают цели, гортанный рык, стекающая по штанине краска — яркое пятно на чёрном.

Он отступает, смотрит вниз, потом на меня. Медленно, как в фильме ужасов, растягивает злостную улыбку. Опасно.

— А теперь беги, Белка. Подобное ранение не является дисквалификационным.

Через десять минут всё превращается в хаос — шум, смех, выстрелы. Я прячусь за бревно, дыхание сбивается. Он меня найдёт, поймает, и что тогда? Даже пискнуть не успеваю — сильная рука хватает за запястье. Рывок — и я оказываюсь прижатой тяжелым телом к земле, в ворохе прелой листвы.

— Что, нравится играть в героиню? — шипит, едва не касаясь губами. — Думаешь, я не вижу, как ты пытаешься меня вывести?

Он склоняет голову ближе, ведёт кончиком носа от подбородка к виску. Обводит ухо языком. Маньяк. Но как же приятно, о всемогущий… покрываюсь гусиной кожей, готова молить о большем, пока словно ковш ледяной воды Влад не приводит меня в чувства своей мать его наблюдательностью.

— Нужен ты мне, придурок! Иди ищи своих овец.

— Нахрен их. Объясни мне одно: если не нужен, почему твои руки под моей экипировкой?

Запах краски, кожи и адреналин кружат голову.

Я пытаюсь оттолкнуть ржущего с меня засранца, но он ловит мои запястья, вытягивая их над головой. Разводит коленом мои бедра, устраиваясь удобнее. А в следующую секунду я чувствую толчок и давление чего-то твёрдого между ног.

«Господи, дай мне грешнице терпения, не согрешить прямо здесь!»

— Отпусти.

— Или что? Позовёшь своего “надёжного”? Так он ничего не сделает, — усмехается Влад. — Потому что ты сама этого не хочешь. — ещё толчок.

— Ах, Влад. — чуть шире развожу ноги, подаваясь на встречу.

Оба стонем. Губы сталкиваются — резко, обжигающе, с той силой, от которой земля будто качается. Я чувствую вкус краски и соли, слышу собственное мычание. Поцелуй получается несдержанным. Треск липучки бронежилета, холод рук на талии. Пугаюсь. Бьюсь, что есть силы, в его руках. Его глаза — тёмные, почти чёрные.

— Что, не нравится? Мерзко? Так вот, нехуй меня злить. Лучше держись от меня подальше, поняла, Ведьма?

Пока киваю, как собака для приборной панели. Влад поднимается, но взгляд не отпускает, ведёт пальцами по моей скуле.

— Твой друг называет тебя принцессой, я скажу скрывая страх. Таких принцесс в старинных пьесах в конце сжигают на кострах. Хватит подбрасывать дрова в собственный костёр.

Он отряхивается и уходит. Просто растворяется в тумане, оставляя после себя аритмию и дыхание на разрыв.

Примечание:

Использованная в тексте цитата —

«Твой друг назвал меня принцессой,

А ты сказал, скрывая страх:

“Таких принцесс в старинных пьесах

В конце сжигали на кострах”…»

— давно разошлась по интернету и массовой культуре.

Она многократно переиспользовалась и приписывалась разным авторам, однако установить достоверного первоисточника сегодня невозможно. Поэтому указание конкретного автора отсутствует.

Я не помню, в какой момент всё сорвалось с тормозов. Когда её смех стал звучать громче всех. Возможно, когда в каждом её «нет» я начал слышать вызов. Или, может быть, когда она появилась в гостиной — в этом блядском топе без бретелек и серых джоггеров. Будто не специально, но именно так, чтобы свести меня с ума.

Стою у окна, делаю вид, что проверяю телефон, а на самом деле просто слежу. Как она смеётся с Даней, что-то обсуждает, он наклоняется ближе, а она — не отстраняется. Губы, волосы, открытые плечи — всё в ней будто нарочно кричит: «Смотреть можно, трогать нельзя». И я смотрю — на эту стерву. Борюсь с желанием утащить, заклеймить и вытрахать из неё всю эту дурь, чтобы кричала моё имя, принимая капитуляцию.

Не замечаю, как сжимаю рокс так, что стекло начинает хрустеть. Заебись!

— Ив, ты идёшь? — кто-то зовёт из кухни.

— Да, сейчас!

Вот это «сейчас» становится для меня пыткой. Потому что я знаю — стоит ей повернуться, и Даня снова что-то скажет.

Игры начинаются безобидно: настольная викторина, пара бутылок виски, карты.

Но «дальше — больше», — как говорится. Пространство между нами трещит, нарастает напряжение. Я сажусь напротив. Специально. Хочу просто наблюдать — и с каждой минутой понимаю, что зря, ебло утиное, я это делаю.

Она смотрит на всех — только не на меня. А когда смотрит, улыбается так спокойно, что тянет встряхнуть. Заставить вспомнить, как недавно пыхтела подо мной, как дрожали её пальцы на моём животе, как нам обоим не хватало воздуха.

— Вик, твоя очередь. — Смех. Ожидание.

Деваха пожирает меня взглядом и произносит с таким жирным намеком, который только дрочеру не разобрать. А потом переворачивает в отрицание стопку.

— Я никогда не целовалась с Морозовым.

Пацаны ржут, опрокидывая в себя вискарь, пара девок воздерживаются, давая понять — было дело, а я и не помню. Удивляет и вымораживает тот факт, что среди них нет Белки. Брови взлетают так высоко, что лоб начинает болеть. Пилю вопросительным взглядом наглую лгунью, на губах которой моя слюна ещё не обсохла. Или перед Данечкой боится спалиться?

Комната замирает на пару секунд.

Ива опускает взгляд, потом фыркает, будто ей всё равно. Даня усмехается.

Я вижу, как она специально кладёт руку ему на плечо — задерживает дольше, чем нужно.

И тогда что-то внутри просто срывается.

Часа через два все расходятся — кто на кухню, кто в палатки — я нахожу её у камина, в пустой гостиной. Она стоит к нему лицом, волосы рассыпаются по плечам. От огня свет падает неровно, выхватывая каждую линию — тёплую, живую, слишком открытую и безумно красивую.

Последняя моя внятная мысль перед тем, как срывает крышу — перехватываю под грудь, прикипая пятернёй к слишком открытому участку кожи одной рукой. В то время как вторая собирает и оттягивает волосы. Перекидываю рыжую копну через плечо, открывая шею. Кусаю пульсирующую венку, совершенно не заботясь о том, что может остаться след. Мне так похуй. Допрыгалась. Пусть теперь все видят, что была со мной.