— Всё равно. Главное — к Мадине.

Улыбка моментально гаснет. Вот и славно.

— Через пятнадцать минут. Зал номер три.

Пятнадцать минут я стою у стены, слушаю, как за зеркалом щёлкают каблуки и отмеряет ритм хлопок.

Сердце бьётся не в такт. Но мне, чёрт возьми, спокойно.

Дверь открывается.

Мадина — как воплощение ночи.

Вся в чёрном: строгая ткань, хищный силуэт, тонкие запястья, будто вырезанные из тьмы.

Волосы убраны в гладкий узел, шея — напряжённая, как струна.

Взгляд — нож, холодный и точный.

Она замирает, увидев меня.

Глаза расширяются. Ресницы дрожат.

Моргает несколько раз — будто пытается стереть моё присутствие.

— Ты что, с ума сошёл? — голос ровный, но от него мороз по коже.

— Привет, — выдыхаю с самой обаятельной улыбкой, на которую способен. — Рад познакомиться вживую.

— А я — нет! Привет? Серьёзно?

— А как ещё?

— А вот так! — она бросает полотенце на пол, разворачивается к выходу. — Сгори. Сгинь. Желательно в гиене огненной.

— Урок оплачен, Мадь, — спокойно и слегка фамильярно отвечаю. — Ты преподаватель, значит, должна со мной потанцевать.

— Влад, тебе даже бесы в аду аплодировать не станут. Зачем тебе это?

— Возможно, — пожимаю плечами, всё так же скаляcь. — Но музыку ты всё равно поставь.

Первый такт — медленный.

Потом быстрее.

Я сбиваюсь, но не отвожу взгляд.

Она ведёт жёстко: специально наступает на ноги, разворачивает с хлёстом.

Каждый её шаг — как удар.

Терплю.

Я не за танцем сюда пришёл.

— Я всё осознаю, — выдыхаю, когда она толкает меня в повороте.

— Поздравляю, — холодно, с налётом пренебрежения. — Только поздно.

— Не поздно.

— Для неё — поздно.

— Нет. Я не сдамся. С твоей помощью или без — найду.

Она дёргается, будто я ударил.

— Ты даже не представляешь, через что она прошла до тебя. И через что вынуждена проходить теперь.

— Представляю, — хрипло отвечаю. — И если бы мог — прожил бы это вместо неё.

Музыка меняется.

Мадина тяжело дышит, опускает голову.

Тишина между аккордами.

— Ты упрямое дерьмо, Влад, — говорит тихо.

— Второй раз за сутки слышу это.

— Ладно. Сегодня вечером клуб «Октава». Я затащу её туда под предлогом «развеяться».

— Спасибо.

— Не благодари. Если после этого ей станет хуже — я тебя найду.

И поверь, танцевать тебе уже ничто не помешает.

— Договорились, — киваю со смешком. Не часто встретишь такую женщину. Чтобы быть рядом с такой, нужно иметь стальные яйца.

На улице воздух кажется другим — плотным, жарким, живым.

Над дорогой дрожит марево, пахнет сосной и прибитой пылью.

Останавливаюсь на ступеньках, закуриваю.

Сигарета плавится быстро, будто подгоняет.

Впереди — вечер.

Встреча.

И, может быть, новый шанс.

Потому что если она сказала Дане, что любит…

Значит, ещё не отпустила.

А я — тем более.

Нужно отдать Мадине должное — не подводит.

Сижу у бара, и в какой-то момент замечаю её.

Мою Ведьму.

Она чертовски красива.

Платье — чуть длиннее того, в котором я видел её в последний раз, но всё то же: короткое, яркое, вызывающее, дерзкое. Из тех, от которых у любого мужика начинает плавиться мозг.

И если на Мадину мне плевать, то на то, как такие же идиоты, как прошлый я, раздевают её глазами — нет.

Бесит. До дрожи, до белого шума под кожей.

Я вижу, как эти самоуверенные тела скользят по ней взглядами, оценивают, примеряют — и внутри всё закипает, как в перегретом котле.

Музыка набирает обороты.

Мадина тащит её на танцпол, и толпа мгновенно расступается.

Я замираю.

До этого момента я не видел, как она танцует.

Она двигается в ритм, гибко, с той опасной уверенностью, которая сводит с ума.

Каждое движение — будто дыхание самой музыки.

Она не танцует — управляет.

Пространством, людьми, ритмом.

Моя малышка.

Моя.

И — не моя.

Парни один за другим начинают к ней подходить.

Улыбки, руки, дешёвые подкаты — на которые она не ведётся.

Стервятники, мать их.

Каждая попытка дотронуться до неё — словно удар под дых.

Кулаки сами сжимаются, ногти впиваются в ладони.

С меня хватит.

Спускаюсь.

Толпа, свет, гул басов — всё проносится мимо, расплываясь в цветных пятнах.

Пробираюсь сквозь тела, пока не оказываюсь прямо за ней.

Мои руки — будто действуют сами.

Находят её бёдра, прижимают ближе.

Она замирает на секунду.

Глубоко вдыхает. Её грудная клетка дрожит, приподнимая аппетитную грудь.

Потом делает вид, будто ничего не происходит.

Танцует дальше, мягко двигаясь в такт.

Я схожу с ума от одной мысли — кто-то другой может держать её так же. Так же близко, так же уверенно, дышать в то же место на шее, где всегда дышал я.

И она не оттолкнула.

Не вывернулась.

Чёрт, может, узнала меня сразу?

Или настолько влюблена, что готова позволить какому-то ушлёпку лапать себя только чтобы доказать, что ей плевать?

Где-то глубоко кольнуло — остро, мерзко, будто кто-то изнутри вонзил иглу прямо под рёбра.

Она спиной прижимается к моей груди, будто специально.

Её кожа — горячая, дыхание — сбивчивое.

Руки скользят вверх, по моей шее, как нож по горлу.

Мир сжимается в одну точку — такт, движение, вдох.

И я, как последний идиот, стою, пьяный от злости и желания, и думаю только об одном:

если кто-то ещё прикоснётся к ней — я разнесу всё к чёрту.

Я наклоняюсь, провожу носом вдоль изгиба плеча.

Клянусь, её запах сносит круче самого чистого кокоса, который я когда-либо встречал.

— Скучал, — шепчу, прикусывая мочку уха. — Безумно.

Она вздрагивает, будто от электричества; внезапно вырывается из объятия и делает шаг назад.

Я успеваю схватить её за запястье — пальцы вцепляются, как клин, холод кожи под ладонью.

— Подожди, — успеваю сказать.

— Отпусти, Влад! — голос срывается, и в нём не гнев — страх.

— Послушай…

— Не трогай меня! — тихо, но так, что под грудиной всё стягивает.

Она отступает — на шаг, на два.

И вдруг делает выпад вперёд — почти неосознанно, прямо в бездну упрямства. Как будто проверяет, кто кого.

Разворачивается, ловит из толпы какого-то лося — высокий, широкоплечий, в белой рубашке, с тупой ухмылкой. Типичный охотник на один вечер.

Она улыбается — хищно, зло и намеренно.

Смотрит мне прямо в глаза, берёт его за лицо и целует.

Меня словно током проводит.

Внутри всё выворачивает наизнанку — не от обиды только, а от того, что я не в силах контролировать то, что чувствую.

Ревность входит не мыслью — а болезнью: жжёт, колет, делает дыхание тяжёлым.

Хочется выть, ломать, учить этого лося доброму — показать, что такое настоящая боль.

В глазах рябит.

В груди — пустота, рваная и кровоточащая.

Сцена в дверях снова всплывает.

Карма, мать её, смеётся где-то в углу.

Она пытается отстраниться, но он не отпускает.

Хватается за талию, ухмыляется нагло.

— Куда собралась, крошка? — его голос влажный от самодовольства.

— Отпусти, — шепчет она; паника в голосе — и это как нож по горлу.

Он лишь прижимает сильнее.

Я не думаю долго.

Действую так, как умею: неловко, грубовато, бестактно.

Подхожу близко, хватаю её за руку — не чтобы наказать, а чтобы вытащить.

Тяну к себе, закрывая её плечо своим корпусом.

Движение корявое и точное одновременно, как гипсовая заплата на трещину — некрасиво, но держит.

— Она сказала: «Отпусти», — вырывается из меня ровно, низко.

В голосе нет угрозы — металл усталой злости и просьба, чтобы сегодня никто её не трогал.

Парень смотрит на меня с презрением.