Мадина повертела бокал, потом сказала:

— А может, дело не в ней, Влад?

— В смысле?

— Может, ты сам всё рушишь, пока тебе не больно. Прячешься за цинизм, за холод. Привык, что тебя бросают — и теперь сам бросаешь первым.

Когда тебя по-настоящему любят, ты не знаешь, что с этим делать.

Я хмыкнул.

— Может. Но я не умею по-другому.

— Научись, — сказала она тихо. — Иначе потеряешь её навсегда.

Она ушла к шкафу, достала плед, бросила на диван.

— Переспи с этим. Утром решишь, что дальше.

Я кивнул.

Потом посмотрел на футляры.

Взял кольцо. Долго крутил его между пальцев.

Металл был холодным. Тяжёлым.

Слишком.

Я подошёл к окну.

Открыл его. Ночной воздух пах солью и мокрым асфальтом.

— Знаешь, Мадь, — сказал я тихо, — я, наверное, не создан для счастья.

Она повернулась, но я уже сжал кольцо в кулаке и метнул его в темноту.

Звук — короткий, металлический.

Кольцо ударилось о камень и исчезло где-то внизу.

— Влад! — Мадина подскочила.

— Всё нормально. — Я посмотрел в окно. — Пусть будет там. Может, море принесёт тому, кто умеет не портить всё, к чему прикасается.

Я стоял так долго.

Пока пальцы не заныли.

Пока в груди не стало чуть тише.

— Вот и всё, — сказал я. — Ты поможешь мне справиться?

Мадина ничего не сказала.

Просто подошла и молча обняла.

Тихо. Без жалости.

И я не удержался.

Просто закрыл глаза и позволил себе быть живым.

Дорога тянется бесконечной змеёй.

Асфальт под фарами блестит, будто его посыпали блёстками.

Сзади хихикают Злата и Марго — неубиваемые, как всегда.

Перескакивают с темы на тему: загар, море, чьи-то шуточки.

Их смех скребёт по моим нервам ржавыми гвоздями.

Даня время от времени бросает косые взгляды, будто ищет момент коснуться моей руки.

Я отдёргиваю ладонь, даже не поднимая глаз — словно от раскалённого металла.

— Может, остановимся на ночь? — мягко спрашивает он.

— Нет. Доедем. — мой голос ровный, плоский, безжизненный.

— Ты устала. Я устал… — он раздражает меня этим нытьём. Сейчас меня раздражает буквально всё.

— Устал — я поведу сама. Или доверю нашему асу сзади, который точно умеет ездить по лужам. — огрызаюсь, прожигая галёрку взглядом.

Страхов тяжело выдыхает, но спорить не пытается.

Мы всё же останавливаемся на заправке.

Я остаюсь в машине.

Ноги гудят, глаза режет от усталости, но сон не приходит.

Внутри всё полыхает синим пламенем.

Не замечаю, как возвращается Даня, протягивает кофе и белый шоколад.

Запах обрушивается сразу: сливочный, сладковатый… слишком знакомый.

Меня накрывает — будто кто-то резко отмотал плёнку назад.

Заправка. Раннее утро. Горы.

Я стояла у машины и пыталась не дрожать.

И вдруг — он. Без куртки, с бутылкой воды.

Подошёл спокойно, словно так и должно быть.

— Доброе утро, Белка.

Разговор был тихим, словно хрупкая вещь, которую можно уронить.

Даня — с неправильным капучино.

С неправильным шоколадом.

И Влад — спокойный, как лёд — произносит:

«Она терпеть не может альтернативное молоко. И “Твикс”. Ей — кофе с горчинкой и белый шоколад».

И ведь правда.

Обычный запах кофе вырывает мне сердце.

Глотаю побольше, обжигаю нёбо.

Жаль, память выжечь нельзя.

Даня суетится, матерится, шарит по карманам, вынимает маленькую упаковку салфеток.

На колени падает открытка.

«Схожу с ума от твоих веснушек».

Прошлое бьёт в грудь кувалдой.

Как это похоже на него — мысль успевает проскользнуть, прежде чем Марго выхватывает открытку:

— Это моё! Брала машину у Дани, от букета отцепилось! — тараторит скороговоркой.

Я киваю, будто мне всё равно.

Шоколад забрасываю в карман двери.

Кофе слишком мерзкий и горячий.

Но упорно продолжаю его пить.

Едем дальше.

Тринадцать часов дороги позади.

Мир за окном меняется — осень проваливается в зиму.

А между мной и домиком среди сухих лоз — тысяча с лишним километров.

Там остался вырванный с мясом кусок моего сердца.

Я не сплю.

Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его.

Слышу его.

Почти чувствую кожей.

Аудитория. Запах мела, кофе, сладости.

Я дрожу.

Он снимает через голову свой свитер и протягивает мне.

Шутит что-то про «ненужный цистит».

Пока я ворчу — он усмехается.

Свитер пахнет кофе и мятой — его запахом.

Тогда он впервые согрел меня по-настоящему.

Грудную клетку ломит от сбившегося дыхания, по щекам струятся слёзы.

Мы сорвались с обрыва.

Я кричала.

Он смеялся.

А потом, валяясь в мокрой траве, сказал:

«Я люблю тебя, Ив. И если ты сорвёшься — я полечу следом. Всегда».

Я сорвалась, Морозов.

Почему ты не летишь следом?

Как только машина въезжает в гараж, я вылетаю из салона.

Здороваюсь сухо, мимоходом — и тут же запираюсь в комнате.

Сползаю по двери, оседаю на полу.

На кровати — его толстовка и свитер.

Ноги будто набиты паралоном — встать не могу.

Ползу к ним.

Вдыхаю запах.

И всё.

Везувий взрывается.

«Последний день Помпеи наступил».

Помните «Сумерки»? Ту сцену, где Белла сидит в кресле, а за окном меняются времена года.

Вот и я.

Только вместо кресла — кровать.

Вместо пустоты — его вещи.

Мир живёт, переливается огнями витрин, готовится к праздникам.

А я — нет.

Я застряла между «было» и «не будет».

Почти не разговариваю.

На учёбу хожу в спортивках, капюшон натянут до носа — лишь бы не ловить взгляды.

Вокруг кипит жизнь: подарки, поездки, влюблённые смайлики в чатах.

А я существую.

Пустая, как выжатая апельсиновая корка.

Скоро Новый год. Рождество. День всех влюблённых.

И — свадьба.

Которую опять переносят.

Переносят, потому что Алёне не успевают расшить платье стеклярусом вручную.

Блять.

Шок в квадрате.

Все ведь женятся ради платья, а не ради любви.

Но её праздник — её дело, не моё.

Я — бабочка в гербарии:

аккуратно приколотая булавками, идеально зафиксированная… и медленно умирающая.

Настроение — абсолютный ноль.

Ни ёлок, ни свечей, ни мандаринов.

Праздник — у людей.

Не у меня.

Пару раз после той поездки созваниваюсь с Мадиной.

Выплёскиваю всё: как ненавижу Влада, как хочу стереть его из памяти, как бесит сам факт его существования.

Она слушает спокойно.

Слишком спокойно.

Будто не на моей стороне — на стороне здравого смысла.

Это бесит.

И я перестаю ей звонить.

Даня пользуется любым шансом вытащить меня куда-то: кино, кафе, встречи.

А я — просто тело рядом.

Без души.

Без искры.

Внутри стоит гул.

Гул, от которого звенит в ушах.

Музыка не спасает. Люди не спасают. Время — тоже.

Вот и Рождество.

Все готовятся к празднику.

Я — к выживанию.

С сёстрами смотрим «Гарри Поттера», пеку печенье, варю гоголь-моголь, лью туда неприличные дозы рома, чтобы хоть иногда спать без него в голове.

Влад исчез.

Совсем.

Говорят — уехал.

Кто-то — за границу.

Кто-то — к новой девушке.

Этот слух ломает кости без единого касания.

Я ненавижу его.

Злюсь.

Кричу мысленно.

А потом снова скучаю.

Омерзительный круг.

Прошло около четырёх месяцев ада.

День Х.

Свадьба отца.

04.04.2024 — слишком красивая дата для такой катастрофы.

На мне тёмно-зелёный бархат.