Почему я вообще еду?

Потому что никогда раньше мне не хотелось быть с кем-то, просыпаться в одной постели, делиться чем-то важным. Ну и что там ещё делают парочки в отношениях? Да бога ради. Я даже не представлял, что когда-то мне будет достаточно одной женщины. А с ней всего этого хочется. Как хочется и того, чтобы она об этом знала.

— Зачем продал свою блядовозку? — спрашивает сухим, как песок, голосом. — Она почти новая.

— Не продавал, — отвечаю, с лёгким оскалом постукивая по рулю указательным пальцем. — Эта прокатная. Но если тебя раздражает «Альфа», могу спихнуть после возвращения.

— И зачем?

— Чтобы купить другую. И пообещать, что единственная, с кем я буду разводить в ней блядство, — будешь ты.

Она резко поворачивается. Сверлит меня таким злобным взглядом, что одновременно хочется заржать и перекреститься.

— Ну ты же сама спросила.

— Влад… — голос дрожит, нижняя губа тряслась. — Я знала, ничего не изменилось. Ты всё такой же. Останови.

— Скучал по твоим вспышкам, — говорю наичистейшую правду. — Они меня заводят.

— Влад! — стиснув зубы, отворачивается с демонстрацией подергивания заблокированной ручки — я сказала — останови машину!

— А я сказал, что скучал. — Хмыкаю. — А ты?

— Мудак ты, Владик, — иронично, но крайне смазано пытается кольнуть. — Задолбали твои игры. Меня больше не задевает это.

— Ну, положим, не играю… А знаешь, что меня задевает? — чуть наклоняясь к ней. — Когда ты смотришь на меня, будто я средоточие зла, абсолютно не желая видеть, что на самом деле хочу быть твоей тихой гаванью.

— Тихая гавань? — она отворачивается от окна, моргает своими глазами цвета жасминового чая и криво усмехается. — Правда? А где тогда смерчи, цунами и стая полуголых русалок, которые обычно за тобой следом приплывают?

— Может, с тобой мне хочется созидать, — подмигиваю. — И зачем мне русалки полуголые, когда есть моя бешеная белка, единственная в своём роде?

— Охотно верю, Морозов, — фыркает, морща свой миниатюрный, усеянный веснушками носик. Пока я смотрю на её плечо, на волосы, на то, как лучи солнца лижут её кожу, перепрыгивая с шеи на грудь и обратно. — И хватит пялиться на меня. Следи за дорогой.

Остаток пути движемся в молчании, и эта тишина вязнет, как патока, на каждом вдохе. Музыка спасает меня от собственного безумия, держит в рамках. Потому что если прислушаться к тому, что происходит между нами… то давление наших невысказанных слов, недокасаний, недодыханий превращается в какой-то электрический кошмар. Мы — два заряда, которые либо взорвут машину, либо друг друга.

Дом стоит на склоне, утопая в зелени. Деревянный, с широким крыльцом, будто сошёл со старой открытки. Вокруг — виноградные лозы, озеро серебрится в остатках света. Красиво, хули.

Я останавливаю машину. Тишина такая, что слышно, как щёлкает металл под капотом. Спина ноет после дороги, каждая мышца напоминает о шести с половиной часах пути.

— Нравится? — спрашиваю, с усмешкой наблюдая, с каким интересом она озирается по сторонам. Глубоко вдыхает богатый ароматами воздух, щурясь от удовольствия.

То, что попал в точку, и ей тут нравится — сомнений нет. А мне нравится она. Такая естественная в этом ландшафте. Глаз не могу отвести.

— Красиво… — мечтательно произносит, поворачиваясь.

Сталкиваемся взглядами. Чёрт знает, что видит в моих глазах, но её на меня действуют как маятник для биолокации*. Поэтому ломаным голосом выталкиваю то, что крутится на языке.

— Безумно красивая.

— Зачем мы здесь? — её голос дрожит. Оплетая себя руками и закусив нижнюю губу, заменяет мечтательность на серьёзность. — Имею в виду… почему не отель, например? Почему безлюдная избушка?

— Боишься остаться со мной один на один? — не могу не улыбнуться смущению и попытке храбриться. Она нервничает, но упрямо мотает головой в отрицании. — Тогда вперёд.

Пока вытаскиваю чемоданы, прослеживаю взглядом, как направляется в дом. Сердце бьётся быстрее в предвкушении. В голове — шум, будто кто-то крутит старую плёнку: дорога, дорога, дорога… а потом она. И её движения, запахи, свет, ветер в огненно-рыжих волосах.

На этот домик наткнулся случайно, пока искал наше временное пристанище. Он как-то сразу привлёк моё внимание своей аутентичностью. Вживую он оказался даже лучше. Внутри пахнет деревом, вином, пылью и свежим хлебом. Свет мягкий, тёплый, пыль кружится в лучах, как снег.

— Ты всё предусмотрел, — говорит Ива, не без язвительности в тоне. — И что теперь? Ужин при свечах? Танцы под звёздами?

— Если моей женщине этого хочется — почему бы и нет.

Уголок губ дёргается.

— Знаешь, как говорят? — очевидно, вопрос риторический, потому что я даже предположить не могу, что за мысли роятся в данный момент в её светлой головке. Даже интересно — кто, что, а самое главное — о чём говорит. — «Чтобы из себя что-то строить, нужно из себя что-то представлять», Влад. Так что хватит этих представлений. И я не твоя женщина!

— А это мы ещё посмотрим, моя прелесть, — пропуская мимо ушей явную попытку уколоть меня, давлю весь акцент на «моя». — Давай мириться, Ив. Хочу скорее наладить наши отношения.

Её брови летят вверх, на лбу вычерчиваются мимические морщинки.

— Хочу прояснить. Ты же понимаешь, что залог здоровых отношений — это не шантаж, не угрозы с перил и не гарем в постели?

Да сколько можно понукать этим… Выдыхаю, тру переносицу, стараясь не улыбаться слишком широко на её ревность:

— Если, чтобы ты выслушала, нужно было свеситься с террасы — значит, сделал я всё правильно. А гарем уже распущен.

— Мне нужен душ. — Не сказав больше ни слова, семенит вглубь дома.

Смотрю, как за ней закрывается дверь ванной, и понимаю, что мы на правильном пути. Время, проведённое здесь, действительно всё решит.

Или окончательно поставит точку.

Нихуя. Никаких, блядь, или и точек.

примечание :

Маятник для биолокации —в данном контексте — вспомогательное приспособление для ввода в транс.

Я запираюсь в ванной, будто в бункере, и просто смотрю на своё отражение.

Пытаюсь дышать ровно. Вдох. Выдох. Спокойно, Ива. Спокойно.

Но спокойствия — как воды в пустыне.

Горло пересохло, сердце бьётся где-то в животе, там, где должны жить бабочки, а живут, кажется, только ножи.

Пальцы дрожат, как у первоклашки, у которой внезапно спросили: «А он тебе нравится?»

Вот он — эффект Влада Морозова.

Паразит. Вирус. Рецидив, который возвращается, даже когда курс лечения пройден.

Рядом с ним всё опять оживает — слишком ярко, слишком громко, слишком честно. Тело помнит, всё и предательски реагирует.

Я не хочу этого.

Ненавижу, всё что хочу — рядом с ним.

Он может просто пройти мимо — и у меня внутри всё сворачивается в плотный тугой ком, как будто я падаю в ту самую яму, где сидела когда-то после его исчезновения. Я скучала по нему. Боже. Как же до мерзкого много.

И как же токсично мало здравого смысла во мне осталось.

Горячая вода обжигает плечи, спину, шею — будто пытается вымыть из меня всю дурь. Но не получается. Ничего не помогает.

Кожа становится красной, а пальцы сморщенные, как изюм — пора выбираться. Выключаю воду, вытираюсь, заплетаю обычную косу, натягиваю старые штаны и растянутую майку. Всё как-то автоматически получается.

Не успеваю занести ногу над порожком, разделяющим комнаты — Влад появляется в дверях, врывается в дом с уличным холодом, с декабрьским воздухом, который пахнет солью и увядшим виноградником.

Он бросает в мою сторону взгляд — короткий, знающий и такой распаляющий, что ноги слабеют.

А эта его улыбочка уголком губ. Так и хочется стереть её.

— В холодильнике всё забито, — бросает невозмутимо. — Давай приготовим что-нибудь? Салат там, сыр, хамон… Потанцуем потом. Ты же хотела.

Я резко поворачиваюсь, чтобы не видел, как счастливо я улыбаюсь. Дура, блин.