— Я хотела? Ты что-то путаешь. Я ничего подобного не хотела.

— Значит, мне показалось, — пожимает плечами. — Но есть-то ты всё равно будешь.

— Буду, но только сама. Тебя кормить не собираюсь. Слишком много чести.

— О, началось… — тянет он с ленивой усмешкой. — Злючка-жаднючка.

Еле сдерживаюсь, чтобы не швырнуть в него полотенце.

Обогнув меня, не без «случайного касания», скрывается в ванной, а я брожу по дому, пытаясь выровнять дыхание и не думать о том, как близко мы сейчас, как мало простора между нами и как много невысказанного витает в воздухе.

Дом оказывается очень уютным — тёплым, мягким, таким, в котором хочется жить. Не «переждать». А именно жить.

Каждая комната будто нашёптывает:

останься… выдохни… перестань бежать…

Прованс. Лаванда. Дерево. Вино.

Всё слишком моё. Слишком совпадает с тем, что я люблю. Наблюдательный черт.

Всегда было интересно: подобный навык в запоминании мелких деталей — отработан с целью охмурения таких же идиоток, как я, или заводская настройка Морозова?

В спальне — огромная кровать. Одна. Ну конечно. Куда ж без его фирменных «ошибочек».

— Ага, щас, — бормочу себе под нос. — Ляжет он со мной — только через мой труп.

Готовлю поздний обед — лёгкий, красивый. Кусаю виноград. Ножом режу дыню. Салатик. Овощи пахнут чем-то южно-солнечным, как раз тем, чего мне так не хватает в столице.

Влад появляется тихо, как тень.

Брюки едва держатся на узких бедрах, на массивной шее полотенце, в руке бокал, на коже — капли воды. Нервный импульс проходит по мне, как ток. Рефлекторно облизываю вмиг пересохшие губы.

Он смотрит на экран — там Хепбёрн.

Правильная женщина на правильных шпильках.

— Обожаю этот фильм, — говорит он, удивляя меня снова.

— Да не уж то, — мне нельзя смотреть на него. Поскольку стоит дать слабину — быть беде. — Надень майку и люби себе на здоровье.

Он моргает медленно.

— А зачем? Здесь тепло. И ты же так смотришь…

В его взгляде — смешок, ленивый, наглый.

Он прекрасно видел, как я смотрела.

Как взгляд скользнул вниз, как поймал линию его живота, как зацепился за дорожку волос, которая уходит под резинку брюк.

Он видел всё.

Он всегда всё видит. Прям «Око Саурона», ни дать ни взять.

— Забыл взять домашнюю футболку, ты мне свою дашь?

— Тебе — только мешок на голову, — отрезаю. — Чтобы не раздражать меня.

От низкого смеха внизу живота всё сжимается. Вот же напасть-то.

— Боже, Иви… Ты великолепна, когда злишься. Такая колючая. Я уже говорил, что такое твоё поведение меня заводит?

— Иди к чёрту.

— Уже ходил. Там скучно. Вернулся к тебе.

Идиот. Боже, какой же идиот. И как же мне плохо от того, что он мой идиот.

Не собираюсь устраивать ему тёплый приём.

Шарахаюсь на диван, растягиваюсь так, будто он мне его наследством оставил.

Пусть катится в кресло — подальше и без доступа.

Не успеваю даже мысленно похлопать себя по плечу за стратегию, как этот гад абсолютно беспардонно поднимает мои ноги и укладывает себе на колени.

С привычной наглостью.

Как будто это его место.

Как будто я — его, а не самостоятельная единица, решившая держать дистанцию.

И, конечно же, ему мало просто держать.

Он ещё и пальцами проходит по ступням — мягко, уверенно, будто вообще не сомневается, что имеет на это полное право. На секунду позволяю себе прикрыть от удовольствия глаза.

И бесит именно это — что от его прикосновений моментально тает весь мой показной лёд.

Смотрю в экран, но не вижу ничего.

Всё расплывается.

Он наклоняется ближе.

— Кстати… Ты еду мне дашь?

— Нет. Приготовь себе сам!

У меня перехватывает дыхание.

Я хватаюсь за плед, но он без труда выскальзывает из пальцев — он тянет его к себе легко, почти играючи, и от этого меня ещё больше трясёт. Не укладывается в голове, что выбрал меня, а не тех девиц, что вьются вокруг него и готовы ради него и в хвост, и в гриву.

— Ещё раз спрошу, — говорю наконец. — Зачем всё это? Дом. Поездка. Эти… милые сценки с паркуром. Зачем?

Он смотрит прямо — честно, как ребёнок на чупа-чупс, святая простота. Так и тянет обнять и простить.

Ага, конечно. Держи карман шире.

На меня твоё обаяние больше не действует — срок годности вышел.

— Потому что я всё просрал. И хочу исправить. Даже если скажешь, что поздно, я буду пытаться.

— Поздно, — повторяю тихо. — Влад, ты не умеешь брать ответственность. Ты даже тогда не смог просто остаться и поговорить. Ты сделал самое трусливое, что мог — ушёл.

— Да. — Он кивает, не пытаясь оправдываться. — Ушёл. Потому что тогда ты с Данькой…

— И что? — я сжимаю губы. Вот и оправдания подлетели. Меня достало, что у него все виноваты, лишь бы не он сам. Просто поразительно, как он умудряется всегда оправдать себя. — Ты же даже не пытался разобраться. Ты просто решил за всех. Как всегда.

— Я испугался, Ива.

— Мне тоже бывает страшно! — восклицаю с итальянской жестикуляцией. — Однако, я не веду себя как сука и никого не ломаю.

Он наклоняется ещё ближе, оставляя около десяти сантиметров между нашими лицами.

И этого достаточно, чтобы у меня в животе вспыхнул пожар, который я так отчаянно гашу с утра.

— Иви…

— НЕ смей, — резко бросаю. — Называть меня так. Не смей делать голос мягким, это ты всё разрушил. Не смей подходить, когда я прошу держаться подальше. Не смей думать, что слово «прости» — волшебная тряпка, стирающая твоё блядское поведение.

Слёзы подступают так внезапно, что я почти задыхаюсь. Меня накрывает чёрная, холодная обида — липкая, вязкая, как мазут. Моргаю быстро, насколько могу, но толку ноль: я уже на грани истерики.

Я вскакиваю и почти бегу прочь, лишь бы вырваться на воздух. Хлопаю дверью так, что удивительно — витраж не разлетелся к чертям. Мир вокруг плывёт, и я вместе с ним.

Упираюсь ладонями в перила, ища хоть что-то твёрдое, что удержит. Втягиваю воздух глубоко, жадно, но он проходит сквозь меня, как через сито. Даже холодный ветер не несёт облегчения.

Чёрт.

Чёрт.

Чёрт.

На скрип двери не оборачиваюсь. Убегая, ведь просила оставить меня в покое. Будь он не ладен.

— Я же сказала — не ходи!

— Почему ты плачешь? — меня бесы дерут на части от того, с каким спокойствием и теплом он это спрашивает.

— Не твоё дело.

— Всё, что касается тебя, — моё дело.

— Да ты совсем ахренел?! — ору, срывая связки. Меня трясёт — то ли от холодной злости, то ли от этого безумного, предательского желания шагнуть к нему, уткнуться в грудь, забить на всё, забыть обиды и повиснуть у него на шее.

Но нет. Стоп. Какое «забить и забыть»?

Он — последний, кто заслуживает этого.

Слёзы неумолимо текут, и я отпускаю всё, что держала, на волю.

Бегу в темноту вдоль ровных рядов сухих виноградных лоз.

Бегу, как будто от этого зависит моя жизнь. От него бегу. От себя.

От того, что внутри снова каша — там, в самом центре, там, где он однажды уже оставил дыру.

Мелкая морось впивается в кожу иголками. Земля скользит под вьетнамками, которые не спасают от острого гравия. Слышу окрик Влада, но продолжаю бежать, не оборачиваясь.

Пожалуйста, пусть он не догонит.

Пожалуйста, пусть догонит.

Спорит в голове моё диссоциальное расстройство.

В натуре белка. Два прыжка — и след простыл.

Соскочил с крыльца следом, и меня сразу окатило ледяной стеной дождя. Грёбаный декабрь, грёбаная стихия, грёбаная рыжая ведьма, которая снова решила сбежать.

— Ива! — ору в ночь.

Куда она побежала, спрашивается? Территории не знает, темень хоть глаз выколи, скользко, как на катке.

Вот найду. Найду эту заразу — притащу в дом, перекину через колено и… отхожу ремнём по её заднице. Потому что других методов для неё, похоже, не существует.