— Нет, малышка, ты заблуждаешься. Мы не были вместе. Возможно, я вёл себя как сволочь, но… был готов разбиться в лепёшку, лишь бы ты улыбнулась. Ты обещала не отпускать, если сам не попрошу. Я не просил. Ты приручила.

Сделала доверчивым. А потом — выкинула. Так кто кого предал?

Молчит.

— И что теперь? — делаю глоток. — Как будешь извиняться?

Глаза — в пол. Слеза.

А я держу маску, хотя внутри — выворачивает.

— Хочешь козырь? — жду кивка. — Самое поганое — я всё ещё хочу тебя.

Мне не нужны сопли и «love is». Только годный трах. Ненавижу — но хочу. Вот такой парадокс.

Рассекаю воздух ладонями вверх.

— Что мне сделать, Влад? Помоги мне…

— Нет, Ив. Помоги себе сама. Спасатель сдох. По твоему приказу.

Плечи дрожат. Слёзы.

Она падает передо мной, как перед костром.

Я смягчаюсь ровно на вдох, не хочу видеть такой формат унижения :

— Извинения приняты. Бог простит — и я. Иди с миром.

— Влад, я… хочу…

— Хочешь, чтобы я трахнул тебя на прощание. — добиваю собственной мелочностью обоих. — Хочешь?

Жду удара, крика, истерики.

Но — нет.

Она ползёт ближе. Медленно.

Глаза — на уровне подбородка.

Пальцы — по воротнику.

Пуговица. Ещё. Ниже.

Молчу.

Пусть действует — интересно, насколько духу хватит.

Полы расходятся — её ладони на моём торсе.

Кожа содрогается.

Пальцы отщелкивают пряжку на ремне.

— Хорошо, Влад, — почти шёпот. — Если тебе нужен секс — бери. Сколько хочешь. Я не уйду. Помнишь: если ты сорвёшься — я полечу следом.

— Не тащи сюда это дерьмо. — отбиваюсь от своих же обещаний.

Только и успеваю втянуть воздух, когда её рука скользит под резинку и обхватывает ствол.

Голова запрокидывается — сама собой.

И когда её губы касаются члена — резко смотрю вниз.

Мне нужно видеть.

Я слишком много раз представлял это.

— Ну же. Пососи, — опускаю ладонь и начинаю поглаживать её скулы. — Умница, продолжай. — хвалю ее неумелые попытки.

Минет — дилетантский.

Но — лучший. Потому что в её исполнении.

Тяну шнурок на шее — платье падает на талию.

Рывком тяну стройное тело вверх — иначе кончу ей в рот.

Сдираю блестящую тряпку с трусами.

Цугцванг*. Член стоит колом от одного вида.

Грудь в ладони — идеальный размер для хватки.

Ползу выше, к плечам — вжимаю пальцы, ставлю границу.

Она всё равно тянется к губам, перешагивая мою грань.

Я резко отстраняюсь — и изменившаяся траектория заставляет её губы скользнуть по моему подбородку.

Выдыхаю с облегчением — за малым не влетел в этот капкан.

— Никакой ванильной хуйни, — припечатываю. — Только секс.

Примечание автора:

Цугцванг— ситуация, при которой любое действие только ухудшает положение дел.

— Знаешь, как ты сейчас выглядишь?

— Нет, не знаю, — отвечаю в уме. Жалко? Как шлюха?

Не успеваю найтись с ответом — да он его и не ждёт.

— Я за всю жизнь не видел ничего более пиздатого.

Не успеваю оценить по достоинству столь «щедрый комплимент».

Морозов резко подаётся бёдрами вперёд, входит глубоко в горло — я закашливаюсь, из глаз потоком бегут слёзы. Упираюсь ладонями, пытаясь оттолкнуться.

— Расслабь горло, — ведёт пальцем по шее, почти невесомо, растирая сведённое спазмом место.

Не помогает. Отстраняюсь, чтобы вдохнуть поглубже.

— Всё. Зовём реаниматологов? Конец эксперимента?

Прикрываю глаза, потому что смотреть стыдно.

Влад же расценивает всё в свою пользу и, поднявшись на ноги, начинает толкаться — как к себе домой.

Первые движения запускают рвотные рефлексы — стараюсь заглушить их, цепляюсь за его реакции: неконтролируемые стоны, вкус, запах.

Через какое-то время понимаю — всё как надо. Ему нравится, и мне нравится.

Распахиваю глаза — и сразу встречаюсь с его взглядом.

Между ног всё пылает, требует разрядки.

Тянусь к клитору, растираю влажность.

Успеваю сделать всего пару движений, когда над головой звучит низкое, почти змеиное шипение:

— Су-у-ка… блядь.

Рывок — и грудь прижимается к холодному стеклу.

Соски простреливает контрастом температуры.

Пугаюсь, извиваюсь — за стеклом толпа, сотни людей, и кажется, что все уже видят меня.

— Не бойся, — шепчет хрипло у уха. — Мы их видим, а они нас — нет.

Колени подкашиваются.

Я схожу с ума, тараторю его имя как молитву, ногтями скребу гладкую поверхность стекла.

Растворяюсь в ощущении целостности, когда Влад смещает ладонь на внутреннюю сторону бедра, сдавливает — и одним толчком вышибает из меня душу.

ВЛАД

— Прогнись, Белка. Ещё. Ниже.

Я помню, как в ней хорошо.

Её дыхание оставляет запотевшие пятна на стекле — стон отзывается пульсом в моём теле.

Перспектива стремится сорвать контроль. Все ограничители трещат.

Соберись, Влад.

Просто трахни эту щёлку и разойдитесь.

Но нет — я, как долбанный фетишист, пялюсь на рассыпанные по её груди и плечам веснушки, упорно запрещая себе дать волю.

Нахер мне эта любовная бурда — уже наглотался.

Душу в себе того влюблённого дебила, что смотрит из зеркала и пытается поднять голову.

Не даю.

Упираюсь головкой — и, не тратя больше ни секунды, резко насаживаю её на всю длину.

Ива скулит, выгибается дугой, тянется ко мне, а когда не достаёт — сжимает кулаки до белизны костяшек.

— Пожалуйста… Влад… — всхлипывает.

Останавливаюсь.

— Мне больно. Ты плохо меня растянул.

Ах, еб вашу мать.

Ей больно. Растянул плохо.

С каких пор такая умная и осведомлённая?

Не хочу думать — кто, как и насколько её растягивал.

Сравнивала ли, было ли лучше, чем со мной.

Хотя то, что со мной было лучше — сомнений ноль.

Стоп. Не туда несёт.

Надо тормозить, пока не задушил, клянусь.

Хотя… может, и не было там никакой любви.

Может, нечему было болеть.

Помутнение одно.

Но всё равно лезу глубже — как будто мне нужны эти знания.

Потому что на дне черепа бьётся мысль: а вдруг выживем. Вдруг правда любит.

Тогда я всё — что было, есть и будет — брошу к её ногам.

Мляяя… ну и олень же ты, Морозов.

— Ты говорила — один. За эти месяцы. — вхожу резче. — Это Даня?

Ревную чёрно, оставляю борозды на её бёдрах. — Хорошо с ним было?

— Отвечай!

Она трясёт головой, рвано дышит — и убивает меня:

— Нет, Влад. Никого. Один — значит один. Ты. Один ты.

Хэдшот, сука.

Меня разносит. И я верю — даже если это ложь.

Верю.

Один — значит никого, кроме.

Значит — моя. Только моя.

— Повтори, — обхватываю шею, прижимаю к груди. Второй рукой ложусь на живот и вхожу глубже, растягивая — аккуратно теперь.

— Только ты, Влад… ах…

— Скажи, что любишь, — бью до упора. — Говори, Ведьма.

— Люблю тебя, Влад. — голос ломается. — Чёрт, я так люблю тебя, Морозов.

Вдыхаю её волосы, кожу, дурацкую ваниль, въевшуюся в меня навсегда.

Касаюсь губами плеча — считаю веснушки.

Дёрнув в сторону, опускаю нас на диван.

Она покрывается мурашками, обхватывает мои бёдра ногами, держится, будто боится, что исчезну.

Губы красные, разбитые.

Тянется — целует нежно, так нежно, что ломает.

Вздрагивает от каждого толчка, тянет мои волосы, выгибается грудью.

Оргазм бьёт в затылок — не успеваю выйти.

По херу.

Главное — снова моя.

Главное — удержать любой ценой.

Позже, лежа на моей груди, переборов себя, она спрашивает:

— Влад… у тебя здесь кто-то есть?

Замираю.

Вспоминаю, как дох без неё — строил себя заново.

— Будь у меня кто-то… — произношу медленно. — Как думаешь, я бы бухал один?

— Не знаю, Влад. Раньше ты так делал.