— Влааад… — она растягивает моё имя так сладко, что ещё секунда — и у меня реально начнётся сахарный криз.

— Вы с девушкой? — голос медовый, слишком уверенный в своей привлекательности.

Ну конечно. Кто бы сомневался.

— С Ивой, — отвечаю спокойно.

Пауза — короткая, но ощутимая. И я добавляю, примеряя на неё новый статус и примеряясь к собственным ощущениям:

— Моей невестой.

Внутри не щёлкает ни протеста, ни сомнений. Только непривычная, почти тёплая тяжесть под рёбрами.

Улыбка у Насти не тускнеет — сахар по-прежнему через край.

— Ей повезло, — произносит она, будто проверяет мою реакцию.

— Это мне с ней повезло, — отрезаю, уже не скрывая раздражения.

Разворачиваюсь — и чувствую, как в затылок впивается тонкий, настойчивый укол. Тот, что появляется только тогда, когда на тебе задерживают взгляд.

Поворачиваю голову — пусто. Ива сидит ко мне спиной, погружённая в меню так сосредоточенно, будто изучает не список блюд, а научную статью.

Резкий вдох, медленный выдох. Отбрасываю странное ощущение, что где-то накосячил в её глазах. Но я ничего не сделал. Значит, просто надумываю. Всё это на напряжение завтрашнего дня сказывается — слишком много деталей, слишком много ожиданий.

Делаем заказ, едим, разговариваем. Ну, точнее, я разговариваю, а вокруг будто стекло — меня не слышат. Нет, мне не показалось: что-то явно не так.

По дороге к домику белка, как добрый цензор, отвешивает мне словесный подзатыльник и объявляет последние новости. Страховы с Марго, да и Золотая, прутся к нам. «Нахуя?» — спрашивается. Ради дегустации винчика? Да сейчас же. Чувствую: пахнет откровенным наебаловом. Но вслух свои подозрения озвучивать? Ни в коем случае.

— Им делать нечего? — срываюсь почти. — Переться сюда ради этого?

— С чего бы такая реакция? Как по мне, такое внимание и проявление заботы очень милое, — тихо отвечает она, и я слышу в её голосе тонкую, едкую обиду. — Жаль, не все на подобное способны.

Сжимаю руль. Четко понимаю: булыжник пущен в мой огород. Зашибись, чувствую себя наивным ослом. Полагал ведь, что у нас всё более чем хорошо.

— Ладно. Пусть приезжают, — соглашаюсь, потому что после её вброса ответить мне нечего.

Ива отворачивается к окну и следит за дорогой, как кошка за лазерной указкой, и замолкает. А я чувствую, как мой идеально собранный план начинает разваливаться по швам.

Вернувшись в шато, включаю встроенный эхолокатор, настроенный исключительно на неё. Она ждёт моей реакции, будто я должен тут же сорваться, устроить расследование и топать ножкой. Прежний я, без сомнений, именно так бы и сделал.

Внутри поднимается обида, злость копится, как тяжёлый свинец в груди — и направлена не на неё, а на то, что весь спектакль идёт не по сценарию. А Страхов? Пусть себе.

Ложимся спать рядом, но как-то по-соседски. Ива копошится, ворочается, и каждый её поворот кажется миниатюрным испытанием для моих нервов. Только когда я осторожно притягиваю её к себе и приобнимаю за плечи, она, наконец, смиряется и засыпает. Ну кто-то же должен быть умнее.

Притворяюсь глубоко спящим. Прижимаюсь ближе, вслушиваюсь в её размеренное дыхание, как будто это радио с медленным, подозрительно ровным сигналом. А под ложечкой что-то шевелится, и я понимаю: здесь начинается тихий внутренний театр — обида, тревога, щекотка, и всё это пытается перетянуть меня в неловкую комедию. Почему-то я уже догадываюсь, что завтра случится какой-нибудь кринж — и маленькая армия моих эмоций уже репетирует, как это будет выглядеть.

Телефон загорается ещё до восхода солнца.

Даня пишет:

«Я рад за тебя ❤️ Ты достойна счастья.»

Читаю несколько раз. Слова простые, но «достойна» — будто мелкая заноза. Как будто он всё ещё держит меня в прошлом, надеется, ищет отклик. В груди поднимается странная тяжесть: смесь жалости, вины и чего-то сильно бесящего.

Через час — Марго:

«Смотри за ним не как влюблённая дура. Проглядишь — потом не жалуйся. Одним глазом он на тебя, а вторым юбки пересчитывает.»

Спасибо, сестрица. Ты, как всегда, «заботишься».

Только твоя забота — тонкий яд с привкусом горького миндаля.

Я знаю это и всё равно позволяю ему растекаться по мне, выжигая изнутри без шанса на восстановление.

Раз за разом ловлю себя на том, что ищу двойное дно там, где его, возможно, никогда и не было.

Но привычка — цепкая штука. Особенно если однажды уже научила видеть скрытый смысл во всём.

Влад сегодня будто другой.

Не отстранённый — собранный, настороженный, словно внутри него идёт тихий, но серьёзный разговор.

С чего вдруг?

Неужели снова сомнения? Понял, что не готов? Или… наш вчерашний секс оказался не тем, чего он ожидал?

Он то и дело бросает короткие взгляды на телефон, словно чего-то ждёт,

и внезапно предлагает пообедать вне дома, хотя холодильник забит под завязку.

На мой осторожный «зачем?» — слишком ровное, почти выученное:

«Просто так».

И тогда я понимаю: он точно что-то скрывает.

Внутри вместо спокойствия — едва заметная дрожь, тонкая, как трещина по стеклу.

Тревога поднимается всё выше, цепляется за дыхание, за мысли…

Но так же быстро опускается, будто растворяется в воздухе,

когда его тёплое дыхание касается моего виска,

а руки, сомкнутые поверх плеч, держат крепко, уверенно.

И в этом крепком удерживании — весь мой штиль.

В ресторане — камерная атмосфера: мягкие огни, тихий гул голосов, живые музыканты, от которых будто теплеет внутри.

Могло бы быть прекрасно.

Если бы Морозов не решил «на минуту» выйти.

Я наблюдала за ним украдкой — и увидела её.

Девушку с красной помадой, яркой, почти вызывающей улыбкой,

с той уверенной манерой наклонять голову, будто весь мир давно у неё в кармане.

Насвистывая что-то моему Морозову своей красной напомаженной «свистулькой», она молчит лицом, но показывает ему что-то в телефоне.

Он стоит слишком близко.

Убийственно бесит. Они оба.

Меня накрывает стремительно, почти физически.

Будто кто-то вонзает спицы прямо под рёбра.

Это не ревность.

Это страх.

Глухой, утробный, тот самый, от которого я так усердно бежала: страх быть заменённой, страх оказаться вариантом, а не выбором.

И в голове битыми осколками — голос Марго:

«Одним глазом он на тебя, а вторым юбки пересчитывает…»

Одиноко. Глупо. Больно.

И непонятно, почему эта мысль так легко во мне прорастает.

К его возвращению я уже выгляжу спокойной:

слёзы вытерты, дыхание ровное, руки больше не дрожат.

Собранность — как плохо пришитая маска, но держится.

В надежде хотя бы что-то услышать, понять, кто эта вычурная блондинка, я спрашиваю:

— Всё в порядке?

Он отвечает слишком быстро, слишком легко:

— Конечно. Уточнил по меню.

И это «конечно» падает между нами тяжело, как камень.

Так просто. Так уверенно.

Без единой тени сомнения.

А внутри у меня всё расходится рябью,

будто кто-то потревожил воду — и она никак не может успокоиться.

Наш обед будто вязнет.

Еда — пресная, вино — безвкусное, и ощущается в нём только этанол.

Влад старается — я вижу.

Он почти выкладывается: ещё немного — и он включит клоунаду, станет жонглировать апельсинами, лишь бы вернуть лёгкость.

Он внимателен, он рядом… но как будто через толщу воды.

И эта сцена вспыхивает в голове снова —

как бракованный кадр, который упрямо лезет на экран.

Широкая спина Влада.

Милое личико.

Красный свисток.

И липкий, слишком внимательный взгляд, изучающий моего мужчину как будто имеет на это право.

А я — имею?

На закате пишет Даня: они выезжают к нам.

И я никак не могу понять, что во мне сильнее — облегчение или грусть от того, что наш хрупкий дуэт превращается в квинтет… причём квинтет, который едва ли можно назвать слаженным.