Через пару минут Мадина приносит чай:

— Рассказывай.

И я рассказываю. Всё.

Она слушает молча.

Когда я заканчиваю, она тихо говорит:

— Ивушка… вы оба тогда были не готовы. Два сердца, которые при каждом касании отталкиваются — их невозможно соединить.

Я офигеваю:

— Ты издеваешься?

— Зато сейчас ты готова. Осталось только подстроить Влада под нужную частоту.

— Он… любит?

— Ив, он тут собирал себя по кускам. Если это не любовь — я Винни-Пух.

— Он… здесь?

— Не совсем. Живёт в моей студии. Помогает вести группу пенсионеров.

— Влад?

— Ага. Бабули его боготворят. Танцует он ужасно, но харизма — бесстыжая.

Я то хочу смеяться, то плакать.

— Но как он здесь оказался?

— Пришёл в три ночи. Пьяный. С бутылкой вина. Сидел, пил мой виски и нёс что-то про шоколадную крошку на коже. Я еле не обстебала его порновкус.

Но потом сказал, что больше не может.

Что всё — too much.

И что после пощёчины не собирается унижаться и доказывать, что он не… ну… — она хрюкает. — Мамоеб.

— Мадь!

— Прости-прости.

Она тянется в ящик, достаёт коробочку и ставит передо мной.

Внутри — пара серёг.

Холодные.

Сверкающие.

Неприлично дорогие.

— Это?

— Твой подарок на день рождения. Он оставил его у меня. Попросил передать.

Было ещё кольцо… но он его выбросил. Я искала — не нашла.

Дышать становится трудно.

— Мадь…

— Не реви, — мягко. — Прошлого не вернуть.

Но он здесь. Сейчас он на рынке. Будет с минуты на минуту.

Иди. Умойся. Приведи себя в порядок.

Если что-то пойдёт не так — не страшно.

Китайскую стену тоже не за ночь строили.

Я киваю.

Смотрю на серьги — маленькие, холодные, будто хранящие чей-то пульс.

И понимаю: рушить, — не строить.

Нельзя исправить только смерть.

Если один из нас не опустит руки — у нас ещё есть шанс.

Он когда-то боролся за меня.

Теперь моя очередь — отвоевать нас.

Меня трясёт, как болонку на сквозняке.

Сначала — просто шелест из кухни: смех, кто-то что-то шуршит, стул скребёт по полу, ложка звякает о керамику.

А потом — низкий, хрипловатый голос.

Голос, который я узнаю даже в шуме толпы, даже если будет произнесено всего одно слово.

Паркет уходит из-под ног.

Я стою босиком в дверях, пальцы цепляются за косяк, сердце проваливается куда-то в желудок.

Влад стоит ко мне спиной. Расслабленный. Беззаботный. Волосы, которые когда-то были короткими, отросли и торчат из небрежного пучка. Спортивный костюм плотно облегает его: рельефные мышцы заметны даже сквозь ткань. Мадина сказала, что все эти месяцы он таскал железо и танцевал.

Он выше, чем я помню. Широкие плечи стали еще шире. Ровная спина, каждое движение — рассчитанное, лёгкое, будто мир вокруг подстраивается под него. Я замечаю, как толстовка слегка натягивается на мышцах, как он опирается на одну ногу — и кажется, что готов двинуться в любую секунду.

Я вижу его впервые с нашей последней встречи — и всё в нём режет меня по-живому, без анестезии. Каждое движение, каждый изгиб ощущается физически, покалыванием в кончиках пальцев. Воздух будто наэлектризован, сердце бьётся чаще. Он слишком настоящий.

Слишком живой.

Слишком близкий.

Мадина смеётся, рассказывает ему что-то, и они общаются так свободно, будто знакомы всю жизнь. Укол ревности пробивает мгновенно — и я не понимаю, к кому он направлен: к нему или к ней. Они оба дороги мне, и это чувство давит сильнее всего.

Ди выглядывает из-за Владовского плеча и тем самым выдаёт меня.

Обернувшись наполовину, он с лёгкой улыбкой спрашивает:

— У нас гости?

Взгляд падает на меня — и улыбку будто срезает ножом.

Щелчок. Выключатель. Пустота.

— Доброе утро, Иванна, — холодно произносит он.

Вот же колкости судьбы.

Когда-то я сама просила так меня называть. «Иванна» — для тех, кто не близок.

Теперь я готова умолять его произнести любое из тех имён, что давал мне раньше.

— Это подстава, Дишь, — бросает он, отворачиваясь.

Мадина хлопает дверцей шкафа, будто ничего не происходит:

— Может, чайку? Будет тебе Владик-Оладик. Чёрный или зелёный?

Влад смотрит на неё так, будто прожигает взглядом дыру в воздухе.

— Ну нахер, — тихо, лениво, но так, что мурашки поднимаются до затылка.

И, крутанувшись на пятках, уходит к выходу.

— Влад, стой! — почти кричит Мадина. — Вам надо поговорить!

— Мне — нихуя — не надо. Меня ждёт моя Галочка. Мы завтракаем. Потом — приват.

— Ну и козёл ты, Морозов!

— Сама коза, Андреева! Обнял-поднял. Бывай! — отзывается, сбегая по лестнице.

А я стою и пытаюсь дышать — медленно, тяжело, будто воздух стал слишком густым.

Снаружи я неподвижна. Внутри — приступ удушья.

Больно. Даже не от слов — от интонации.

Равнодушной.

Холодной.

Незнакомой.

Так же ли ему болело, когда он приезжал за мной?

И смогу ли теперь пробиться к нему, не применяя шантажа жизнью и мордобоя, как это делал он?

За всё время, что я знаю Влада, он был любым — вспыльчивым, смешным, внимательным, язвительным.

Но никогда — пустым.

А сейчас — пустота.

Я прижимаю дрожащие ладони к лицу.

Галочка?

Кто такая, чёрт побери, Галочка?

Какой ещё «приват»?

Ты что, жигало, любимый?

Кухня сжимается до размера спичечного коробка.

Я оседаю на край стула.

— Я же сказала — с первого раза может быть провал! Забей, отойдёт, — произносит она, захлопывая дверь шкафа.

Мадина хватает меня за локоть:

— Рыжуха! Вставай. Завтракаем — и строим наполеоновский план!

— Мадя… у него кто-то есть? Кто такая Галочка?

Она замирает, морщит лоб.

Мне сразу не нравится это выражение.

— Слышала, значит, — вздыхает. — Ну… — трагическая пауза, — …готовься. Там любовь. Сильная. Она держится за Влада мёртвой хваткой. А он души в ней не чает.

Сердце делает сальто и падает в пустоту.

И тут эта ведьма прыскает:

— Галочка — ей восемьдесят два. Пережила трёх мужей и три инфаркта. Платит за танцы с Владом четыре раза в неделю. Покупает ему шоколадки. Зовёт «мой мальчик». Не уступит нам Морозова ни за какие коврижки.

Я моргаю.

Долго.

Очень долго.

Внутри — то тишина звенит, то буря крышу сносит.

— Ты… шутишь?

— Ага! — ржёт Мадина. — Очередь из желающих усыновить твоего красавчика стоит. Он — хит сезона среди пенсионерок.

Смех вырывается сам. Сквозь слёзы. Сквозь боль.

И приносит облегчение.

Подруга выдыхает, смотрит серьёзно:

— Если серьёзно… Ив. Он хороший. По-настоящему. Не тот козёл, каким ты его описывала, когда злилась. Когда пришёл тогда — разбитый, пьяный, с бутылкой вина — он просто искал помощи. А в итоге помог мне. И группе. И себе.

Я смотрю в окно на тёплую бурлящую весну.

И знаю точно:

по его губам, по его рукам, по его запаху — я скучаю до ломоты.

И никаким Галочкам его не отдам.

Мадя — ещё та пройдоха. План созревает быстрее, чем вскипает чайник. Обожаю её умение генерировать идеи. Она — как майская гроза: долбанёт — и нет сарая.

— Так, подруга. Раз он упирается — действуем через нервную систему. Ахаха. «Вашим же салом — вам по мусалу». Вас сведём — и я должок отдам.

Через час сорок я стою перед зеркалом в танцевальном кабинете.

В отражении — девушка, которую я знала будто в другой жизни.

Спортивный топ плотно облегает грудь, чувствуешь каждое движение. Шорты подчёркивают ноги, поверх — полупрозрачная юбка, колышущаяся при шаге. Поправляю гетры, проверяю хлястики на туфлях для латины — весь образ будто кричит:

«Ты здесь. Он тебя увидит. И выслушает».