— Позавтракай.

— Не могу.

Кусок не лезет — внутри всё сжалось в маленький горячий ком.

Последний экзамен. Последний.

— И всё? — усмехается. — Или мы сбежим в Турцию, откроем бар на пляже, будем нежиться в лучах солнышка и трахаться как кролики?

— Фу, как грубо, — улыбаюсь, застегивая босоножки. — Сначала диплом. Потом бар, и кроличьи дела. — Целую его быстро, почти на бегу. — Вечером Мадина прилетит, встретишь сам, если не успею вернуться?

Его взгляд темнеет едва заметно.

Телефонный разговор был коротким — тревожным.

“Надо поговорить. Не по телефону.”

— Да, — он выдыхает. — Что всё-таки случилось?

Я разворачиваюсь к двери — но задерживаюсь на секунду.

Он стоит, прислонившись к косяку, руки в карманах, волосы взъерошены моими пальцами.

— Влад…

— Удачи, Ива.

Он улыбается уголком губ.

— Вернись ко мне скорее.

И я бегу — по ступенькам, по весне, по жизни, которую мы больше не откладываем.

Айудитория дрожит, будто стены дышат.

Долго не могу выбрать билет, номера прыгают перед глазами, я вижу слова — но будто не читаю, а угадываю по контуру.

Пункт первый… второй… третий…

Слова — вязкие, как клубничный джем.

Блин, нужно было съесть хоть что-то. Теперь вместо зачёта о еде думаю. В голове шум, будто кто-то засунул в уши вату.

Сердце бьётся слишком быстро, пальцы холодеют. Не пойму, что со мной, неужели так расшатались нервы. А ещё кажется, поднялась температура. Болеть не хочется вообще.

Мне задают вопрос — я отвечаю механически, так, будто говорю не о предмете, а читаю чужую инструкцию по сборке шкафа.

— Молодец. Зачёт.

Голос преподавателя доходит как сквозь воду.

Быстро благодарю и пулей вылетаю из аудитории. Дверь даже не успевает закрыться за спиной, как мир кренится.

Фикус. Боже, фикус, прости.

Я хватаюсь за край подоконника и, согнувшись, опустошаю и без того пустой желудок прямо в горшок.

Горько, едко. Слюна тянется нитями.

Стыд накрывает горячей волной.

Вот тебе, Ива, так бывает, когда спишь меньше четырёх часов в сутки.

— Это всё нервы. Не ела. Перегорела, — шепчу сама себе, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Телефон жужжит в кармане.

Влад ❤️: «Как?»

Пальцы не слушаются, дрожат попадая мимо клавиатуры.

«Сдала🫶🏼»

Жму отправить.

И я почти бегом лечу к выходу — к нему, к дому, к тому, кто сам однажды сказал, что хочет быть моей тихой гаванью.

И сейчас я верю ему, наверное, как никогда.

По пути ныряю в аптеку — просто на минуту.

Минералка — чтобы восстановить водный баланс.

Гематоген — поднять железо.

Противовирусное — ну мало ли.

А ещё, может, что-то… успокаивающее.

В голове шумно от мыслей, как на оживлённой трассе — каждая перебивает другую.

Дверь звенит мягко.

За прилавком — добродушная пожилая женщина с седыми волосами, аккуратно заколотыми шпильками.

— Девочка, тебе бы присесть… Вид у тебя болезненный.

Вежливо улыбаюсь, но заверяю, что чувствую себя лучше, чем выгляжу, хотя пальцы снова ледяные.

— Немного перенервничала. Экзамен. Не ела с утра. Тошнит. Голова кружится.

Может, посоветуете что-то? Витамины, магний… не знаю.

Она слушает внимательно и кладёт на прилавок коробочку.

Я опускаю взгляд.

Комплекс витаминов для беременных.

Сердце останавливается.

Мир — тоже.

— Нет… — слова срываются тихо. — Нет, вы ошибаетесь. Не может быть.

— Задержка есть?

И всё.

Хлопок.

Глухой. Внутренний.

Я пролистываю календарь в голове — дни, недели, отметки.

Две.

Две недели.

Двести мыслей за секунду.

— …Есть, — шепчу, будто признаюсь в преступлении.

Старушка не давит, не лезет с советами. Просто заботливо, спокойно кладёт рядом тест.

— Возьмите. На всякий случай.

И минералку тоже. Может, хотите кому-то позвонить, мало ли что, не дай бог потеряете сознание на улице.

Я киваю. Расплачиваюсь. Выдыхаю так, будто дёрнули пробку внутри и все мое эмоциональное наполнение смыло в канализацию.

Дома пахнет кофе, запечённым мясом и Владом.

Он лишь бросает взгляд через плечо — тихая, настоящая улыбка, только для меня.

— Привет, моя гавань, — целую его коротко, почти автоматически, и, избавляясь от одежды, продвигаюсь внутрь теперь уже не холостятской берлоги.

— Душ? — мягко осведомляется.

— Угу.

Вода стекает по коже, смывает остатки утреннего ужаса.

Я сжимаю в ладони белую полоску пластика с двумя вертикальными полосками.

Под стук трепещущего в горле сердца я сижу на холодной крышке унитаза, буравя взглядом результат, будто от этого одна полоска сама собой исчезает, пока за дверью Влад что-то напевает себе под нос, гремя кастрюлями.

Тёплый пар ещё висит на коже, когда я выхожу из душа.

Полотенце сбилось на груди, вода тихо стекает по ключицам и капает с мокрых волос на плитку.

Влад смотрит слишком пристально — внимательно, будто слышит мои мысли без слов и уже знает: что-то внутри меня сместилось.

— Всё нормально, — лукаво отмахиваюсь. — Просто нервы. Экзамен. Плюс пустой желудок.

Это правда.

Но не вся.

Я жую пару сухариков, проглатываю, даже не чувствуя вкуса, завариваю зелёный чай — только бы занять руки, не выдать дрожи, которая живёт под кожей, как натянутая леска в сильный ветер.

И тут — звонок. Резкий. Рубящий.

Мы переглядываемся и, как дети, наперегонки мчимся к двери.

За порогом — Мадина.

Наша Мадя.

Женщина-ураган, громовой смех, глаза-искры, голос, рвущий тишину.

Но сегодня — всё наоборот. Она стоит блеклая, выцветшая изнутри, как фотография, забытую под солнцем. Под глазами тёмные круги, губы жёсткой ниткой, нос красный, будто от ночных слёз.

Мы с Мадей дружим со школы.

Красная нить, узел на запястье — не развязать.

А для Влада она давно стала больше, чем «подруга его девушки» — связующим нервом, тем, кто помог нам вернуться друг к другу.

Почти сестра. Только взрослее, прямее, огненная.

И первая реакция Влада — хищная.

Плечи становятся острыми, взгляд стеклянным: защитить. Вычислить обидчика. Сломать.

Но он глотает злость.

Просто протягивает руку, аккуратно вводя её в квартиру — бережно, словно фарфор, который может треснуть от громкого слова.

На кухне Мадина складывается, словно сломанный журавлик, закрывает лицо ладонями — и плачет.

Не тихо — так, будто рвут жилы.

Через минуту всхлипы сменяет нервный смешок. Она вытирает нос тыльной стороной ладони, хмыкает:

— Что так пялитесь? Теперь моя очередь ныть. Ваша — слушать.

Мы слушаем.

— Дед приехал. Материнский. Сел — как судья на казни. И сказал: «Время. Колым принят. Жених ждёт.»

Мы с Владом хором:

— ЧТО?!

Я знала лишь обрывки её семейной истории — дед живёт в Чечне, отец русский, воспитание европейское.

И теперь — вот это.

Сватовство.

Как из мрака веков.

— Вот и я думаю! — Мадина вскидывает руки. — Где мешок зерна? Где два барана? Я хотя бы посмотреть хочу на свой «комплект»!

Мы молчим, даём ей выговориться — негласное правило.

— Отец был против, — она нервно ломает салфетку. — Но дед продавил. Маму упустил — за русского ушла. Со мной сказал не допустит. Ребят, я в шоке… Что мне делать?

Она снова плачет. И только сейчас — раскрывается всё.

Договор о браке заключён, когда Мадине было десять.

Она росла, училась танцевать, строила студию — не зная, что её жизнь уже кем-то расписана.

— Если сбегу — потеряю всё. Имя. Студию. Себя, — шепчет. — А если останусь… вдруг он запретит танцы? Посадит дома? Я не умею жить в клетке.

Это крик.