Потому что волки редко жалеют овец.

Но иногда, почему-то, жалеют тех, кто верил слишком искренне.

Я не помню, как оказался на трассе.

Просто сел в машину и поехал.

Руль держал так, будто хотел его сломать.

Фары мелькали, дорога скользила, навигатор молчал — и слава богу.

Похуй куда. Главное — подальше.

Когда спохватился, уже въезжал на знакомую улицу.

Южный курорт.

Море где-то рядом.

Воздух пах солью и усталостью.

В багажнике — несколько ящиков с вином.

Выхватил одну бутыль.

Открыл, сделал пару глотков прямо из горлышка.

Кисло, терпко. Как всё сейчас.

Три часа ночи.

Я стою под окнами дома, где живёт Мадина.

Нажимаю звонок. Один раз. Второй.

Щёлк.

Дверь открывается — и на пороге появляется она: сонная, растрёпанная, в плюшевых тапках-кроликах.

— Влад?! — глаза квадратные. — Ты… какого чёрта? Где Ива?

Я молчу.

Долго смотрю не на неё — на тапки.

На этих двух белых кроликов, что глядят на меня пустыми глазами из синтетического меха.

И вдруг слышу свой собственный голос:

— Тебе не кажется, что это зверство?

— Что? — моргает она.

— Ну… топтать бедных пушистиков. Им же больно.

Мадина смотрит на меня как на психа.

Потом — на свои тапки.

Открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже протягиваю ей бутылку:

— Держи. Я зайду? — спрашиваю. Хотя, если честно, не спрашиваю вовсе.

Она не успевает ответить — я уже прохожу в коридор, рюкзак шлёпается на пол, куртка вешалку промахивает.

Квартира пахнет ромашкой, мелом, ванилью — чем-то таким же пахло в её студии.

Я нахожу кухню. Шарюсь по шкафам, открываю, хлопаю дверцами.

— Влад! — наконец выдаёт она, — ты вообще нормальный?

— Был когда-то, — бурчу. — Сейчас едва ли.

Нашёл бокалы. Достал два.

— Будешь?

— Да, но только вино, — отзывается Мадина, прищурившись. — А тебе, кажется, нужно что-то покрепче.

Она подходит к ящику, достаёт начатую бутылку Red Label, ставит на стол.

— Я, так и быть, выпью то, что ты притащил. А ты — вот это.

Поворачивается к морозилке:

— Кинь лёд в «рокс», пожалуйста.

Я делаю, что сказано. Механически.

Стакан, лёд, виски.

Садимся напротив.

Она смотрит на меня поверх бокала — уже без сна в глазах, только осторожность и тревога.

— Ну? — говорит наконец. — Давай по порядку. Какого дьявола ты приперся в три ночи, и где, чёрт возьми, моя Ива?

Я молчу.

Смотрю на жидкость в стакане, будто в ней ответы.

Потом хрипло выдыхаю:

— Потерял.

Мадина тихо фыркает, но не смеётся:

— Не смешно.

— Мне тоже, — говорю. — Мадь, я правда старался. Просто, знаешь… иногда всё рушится не потому, что кто-то плохой. А потому что кто-то слишком устал.

Она долго молчит.

Потом тихо, почти шёпотом:

— Мне нихрена яснее не стало.

Вино быстро закончилось. Виски — нет.

Мадина сидела напротив, босая, с ногами, поджатыми на стуле, и смотрела так, как умеют смотреть только старые друзья: не осуждая, но заставляя выговориться.

Как же повезло моей девочке с «мамой Мадей».

Я провёл ладонью по лицу, опрокинул остатки из стакана и поставил его слишком резко. Лёд зазвенел, разрывая нервы.

— Так, — сказала она, — хватит себя жалеть. Рассказывай всё. По порядку.

— По порядку? — усмехнулся я. — Ладно, попробую.

Я выдохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

— Мы помирились. — Голос хриплый, будто чужой. — Сначала просто говорили. Потом… как-то всё случилось само. Упали с обрыва — буквально, — усмехнулся. — И когда лежали внизу, с этой идиотской травой в волосах, меня перекрыло. Я сказал ей, что люблю.

Мадина вскинула брови.

— Ты? Сказал?

— Да. Я. Первый раз в жизни. Никому до этого не говорил. И ни к кому ничего такого не чувствовал.

Я взял рокс, покрутил в руках.

— И понял, что не хочу отпускать её. Ни на день. Ни на час.

— А потом?

— Потом… началась дичь, как всегда со мной. — Горько усмехнулся. — Готовил сюрприз. Завтрак, пикник, ужин. Всё до мелочей. Круассаны с миндалём и белым шоколадом, вино, антипасти. Даже нашёл поставщика, который обещал всё доставить точно ко времени. Хотел, чтобы это был день, который она запомнит.

Я замолчал, потом потянулся к рюкзаку.

Поставил его на стол, открыл молнию и достал два бархатных футляра.

— Вот.

Мадина приподнялась, округлив глаза.

— Влад, ты что, серьёзно?..

Я кивнул.

— Долго думал, что подарить. Пусеты — показались идеальными. Просто, элегантно, по ней.

Она открыла первый футляр, в глазах мелькнуло одобрение.

— Очень красивые.

— А второй? — спросил я.

Она открыла второй и замерла.

— Это… кольцо?

— Ну… — усмехнулся я, — я же говорил, что в дребезги.

— Ты… собирался сделать ей предложение?

— Нет, — покачал головой. — Не так. Просто хотел подарить. Без коленопреклонностей, без цирка. Хотел посмотреть на её реакцию. Если бы засомневалась — сказал бы, что это комплект. А если бы приняла… — я пожал плечами, — был бы самым счастливым идиотом на планете.

Я налил себе ещё.

Мадина не перебивала.

— Я из кожи вон лез, Мадь. Реально.

С утра до вечера бегал, договаривался, собирал. А она…

Сначала светилась. Такая горячая, нежная, живая, будто вся комната дышала вместе с ней.

А потом — будто выключили.

Холодная. Отстранённая.

— Даня, — тихо вставила Мадина.

— Точно. — Я ударил кулаком по столу, лёд зазвенел снова. — Её ненаглядный братец. Появился с цветами, с этим своим улыбчивым лицом. Ива начала защищать его, как святого.

Я стою как вкопанный, молчу, смотрю. Он приносит два букета. Один — мой, белый, огромный, с рустиком. Второй — веник. И что делает их семейка? Этот веник Марго протягивает Иве «от себя».

А мой букет — оказывается от Данечки.

— Серьёзно? — Мадина тихо выдохнула.

— Ага. Я промолчал. Думал: «увидит открытку, поймёт». Ага, как же.

Я сделал большой глоток.

— Потом они весь день меня провоцировали. Марго специально липла. Даня шептал что-то Иве на ухо. Я держался. Но ближе к вечеру уже еле сдерживалась она.

Пытался поговорить, но Ив сорвалась.

Ревновала, знаешь? — усмехнулся я, глядя в пол. — И это было даже хорошо. Значит, не похуй на меня, мудака.

Пока не зазвонил телефон.

Я сбросил. А она ушла.

— А дальше?

— Дальше — пиздец. — выдохнул я. — Пока я готовил ужин, телефон, видимо, подрезали. Через полчаса она влетает с ним в руках, белая как стена. Кричит, швыряет мне телефон в грудь, орёт, что я подонок и чтобы я убирался.

Мадина молчала.

Я протянул ей телефон, открыв чат с «Анжелой 🖤».

Она прочитала и выругалась.

— Влад, ну очевидно же, что это…

— Моя мать, — перебил я. — После развода родителей мать ушла в клубы, тусовки, новые жизни.

Потом вспомнила, что у неё сын.

Начала писать, звать, мириться.

Я не могу даже назвать её «мама».

И вот теперь скажи мне, что я должен был делать? Объяснять при всех? Доказывать, что не сплю с женщиной, которая меня родила?

Я усмехнулся.

— И как мне это объяснить, Мадь? После пощёчины? Перед всеми?

Нет уж. Я ушёл. Гордость — последнее, что осталось.

Она долго молчала.

Потом тихо сказала:

— Дай ей время. Пусть всё остынет.

Я покачал головой.

— Не хочу ждать. Не хочу доказывать, что я не мудак.

Я просто хочу, чтобы она верила. Без причин.

Как дети верят в Санта-Клауса.

Глупо, слепо, но искренне.

Я потер ладонью лицо.

— А ей проще думать, что я — злостное зло. Что я всё испорчу.

Может, и так.

Но, чёрт, я впервые хотел, чтобы в меня верили. Просто потому, что я — это я.