”О, сломан кубок золотой! Душа ушла навек!

Скорби о той, чей дух святой — среди Стигийских рек.

Гюи де Вир! Где весь твой мир? Склони свой тёмный взор:

Там гроб стоит, в гробу лежит твоя любовь, Линор!”

Брр… однако Эдгар По был мрачным типом. Поражает, как его полёт фантазии напоминает нашего Гоголя. Мда… жаль, что они не были знакомы — фляга у обоих свистела одинаково. Сработались бы. Что они там курили, нюхали?

Если память не изменяет — морфий или опиум. Неудивительно, что одному вороньё мерещилось, а другому — стрёмное чудище, которое само веки поднять не могло.

Хотя… нынче, в эпоху передовых технологий, где страшилки — всего лишь сказки, в которые даже дети перестают верить ещё в детстве, самый страшный монстр — человек. Дурь стала поизощрённее. Что тогда придумали бы эти парни? Ахаха…

Так… секундочку. Гоголь — без греха, максимум привидения по ночам видел.

Это Булгаков был морфиновым поклонником.

Короче, перепутала классиков — ничего нового.

Мозг у меня, видимо, тоже осенью намок.

О чём это я?

Ах да. Смерть, ужасы и угнетение начала XIX века. Угораздило же меня схватить именно эту книгу из домашней библиотеки. Ладно, пора завязывать с этой мрачной мутью: стихи — не моё, да и погода сама по себе грусть нагоняет. Не май месяц — на дворе уже осень. С моего переезда в столицу прошло уже четыре месяца, а я всё никак не привыкну.

Отец… Вот уж кто умеет перевернуть чужую жизнь вверх дном, при этом выглядя невозмутимо. Его девиз: «Жизнь — это импровизация». Только вот импровизирует он не на сцене, а на судьбах. Бросить всё, сорваться с юга в Москву ради новой любви — да пожалуйста. Заявить, что теперь мы «большая семья» и «всё начнём с чистого листа»? Ему это сказать — как чай налить.

А я, как всегда, крайняя. Старшая. Ответственная. Та, кто должна присматривать за сёстрами, пока папочка строит новую жизнь с очередной «мисс идеальной».

Что это я разворчалась — во всём есть позитив. Учёба в престижном вузе, например. Пока это действительно все плюсы.

Алена — та ещё сучка. Внешне безупречная: ухоженные руки, шелковистые локоны, голос — будто из рекламы шампуня. Только в глазах что-то хищное, как у гиены. Забавный факт: гиены являются падальщиками. Они чувствуют падаль по запаху с расстояния до четырёх километров по ветру.

И вот с этой красоткой, у которой «всё пучком, пизда торчком», два бывших в гробу, я теперь должна жить под одной крышей.

Пейзаж за запотевшими окнами автобуса навевает уныние: люди бегут кто куда, кутаясь в шарфы и куртки, а «не резиновый» муравейник под названием Москва утопает в ливне и слякоти.

Эх… сейчас бы щеголять в лодочках на каблуке, атласном платье чуть ниже колен и лёгком тренче. Чем я, спрашивается, руководствовалась, надевая всё это?

Ооо, моя остановка! Что там по времени? Твою мать, опаздываю на лекцию! Чудесненько. И, главное, по погоде одета! Зато красивая! Идиотка. Нужно было наступить на глотку своим принципам и попросить подвести меня у новых «родственничков». Ладно, что уж кулаками махать после драки.

Так, а вот и будущая альма-матер — от входа на территорию меня отделяет только пешеходный переход.

Погода — мразь. Зонтик почти не спасает, капрон, намокая, липнет к ногам, ветер задувает под тренч, который теперь греет разве что светлой памятью о маме. Мир ей пухом.

Зелёный! Наконец-то! Почти вся промокла. Шагаю по «зебре», как каравелла по зелёным волнам, и боковым зрением замечаю «Шумахера» на крутой тачке, явно не собирающегося тормозить. Приходится ускориться, чтобы не снесли к едрене-фене, как кеглю в боулинге.

И вот, когда я уже ступаю на тротуар, думая, что все неприятности за утро закончились, в спину прилетает волна грязной воды из-под колёс.

— Пиздеееец…

Ну как, скажите, быть нежной фиалкой, а не циничной злючкой, если жизнь — унылое дерьмо, а судьба бьёт с оттяжкой?

Я вздыхаю, закрываю зонт, который всё равно превратился в декорацию, и решаю всё же дойти до корпуса.

В отражении витрины критически оцениваю себя — то ещё зрелище.

Ну и видок: собака сутулая, не иначе. Рыжие волосы до лопаток, слегка волнистые от дождя, прилипли сосульками к лицу и плечам. Макияж, конечно, поплыл: тушь оставила аккуратные тени под глазами, будто я не спала неделю. Губы бледные, глаза — зеленее обычного. Холодная жижа медленно стекает по ногам. Я стою, как Голгофинянин из «Догмы». Если бы кто-то снял и залил видео, я бы точно попала в топчик: собрала бы тонну комментариев в духе: «Болото изрыгнуло фашистский танк, и он выстрелил в девочку».

— Да чтоб тебя, — шепчу я сквозь зубы, спотыкаясь на мокром асфальте.

Сумка срывается с плеча, учебники летят на землю. Краска с обложек тут же расползается, и я понимаю, что ненавижу этот день. Может, и весь год заодно.

Из-за забора доносится гул голосов — университет просыпается. Смешки, музыка из наушников, кто-то спешит со стаканчиками навынос, кто-то с новомодным вейпом в руке. Все куда-то бегут. У всех дела, заботы, планы. А у меня — только лужи и желание утопиться в них же.

Ну ладно, Иви, хватит ныть. Соберись.

Ты — не кикимора с испорченным макияжем, а «Студентка, комсомолка, спортсменка. Наконец, просто красавица!». Пора войти, поднять голову и сделать вид, что ты знаешь, куда идёшь. Даже если не знаешь.

Секунду.

Он только что… подмигнул?

— Охренеть, — выдыхаю я.

Салон — с приглушённым светом, отделкой из кожи убиенных телят, силуэты — трое. Из приоткрытого окна, уже препарированной машины раздаются знакомые голоса. Один — девушки с идеальными кудрями цвета шампанского, второй — ещё одной, будто под копирку, только взгляд холоднее.

И обе… улыбаются. Так, будто не случайно окатили меня волной грязи, а сделали это нарочно.

Злата и Марго. Близняшки. Дочери Алены — той самой «Гиены» моего отца.

Две сучки — сестрички Твивел.

Вечно слащавые, пока их видит папа, и ядовитый террариум, когда остаёмся наедине.

Вчера вымораживали кудахтаньем за ужином, когда Алена демонстративно предлагала мне переехать в «чулан под лестницей». Они шептались, когда я проходила мимо, закатывали глаза, изображая рвотный рефлекс. И вот теперь — мокрый «привет» от новой семьи.

Я перевожу взгляд на ещё одного персонажа, который бесит меня со дня появления тут. Влад Морозов. Лучший друг одного из числа Аленкиного помёта — Даниила Страхова, двадцатидвухлетнего баловня судьбы, который считает себя слишком важным, чтобы интересоваться семейными спорами, и слишком умным, чтобы вмешиваться. Сегодня слышала, как он просил «братика-Владика подбросить сестричек».

От взгляда Морозова — мороз по коже. Красивый сученыш, прекрасно знает об этом и пользуется. Высокомерный. С тем самым взглядом, который обычно сводит дурочек с ума. Волосы чуть взъерошены, губы изогнуты в полуухмылке. Дорогие тачки, брендовые шмотки, потребительское отношение. Мудила — одним словом.

Проходя парковку, замедляюсь и на секунду ловлю его взгляд. Холодный, насмешливый, чуть прищуренный. Он действительно подмигивает. Никаких «извини, не заметили». Только лёгкое движение губ — издевательское, давно ставшее клише: «упс, нужно быть внимательнее».

Кровь приливает к лицу. Сердце бьётся где-то в горле, и мне хочется кинуть зонт прямо в эту сверкающую морду «Альфы».

— Придурок, — шепчу сквозь зубы, глядя, как мудень вываливается из салона.

Сзади хохот, хруст гравия под ногами и шёпотки. Я смотрю только вперёд: промокшая, в платье, не скрывающем ни один изгиб, чувствую себя голой, с гордостью, размазанной по коленям.

Отличное начало дня, Иви. Просто чудненькое.

— Прости, Ваня, не заметили, салфеток дать? — угорает «сестричка».

Хорошо. Пусть будет война. Я задолбалась щёки подставлять. Если они думают, что я снова стану девочкой, которая терпит ради мира в семье — они чертовски ошибаются.