— Не говори. Не хочу знать.

Я сделал, как просила — убрался.

Чего припёрлась? Скучно?

Не понравилось, как другие трахают?

Её передёргивает — и мне сладко, как коту сметана.

Получаю смачную пощёчину. Совру если скажу что не заслужено. Но делаю вид глубоко оскорбленного.

— Правда глаза режет? — ржу. — Ещё раз ударишь — сломаю. Поняла?

— Я не буду реагировать на твою грубость.

Потому что всё это — из обиды. Но мне не нравится…

— Знаешь: нравится — не нравится, танцуй, красавица.

Пришла сама. Дверь там.

Не нравится — уходи, — играю власть.

Хотя сам готов улепетывать.

— Что мне сделать? На перилах повиснуть? Я дала тебе шанс. — ну, серьёзно, кто тебя этим манипуляциям учил?!

— Ага. И смотри, к чему привело, — резким движением возвращаю её в позицию, потому что не понимаю, какого хрена она такая спокойная, когда меня ломает на части.

В повороте её руки скользят на мою шею — и, зараза…

Она целует.

Смазано. Проверяя мое самообслуживание.

А его тю-тю, — нет.

Позволяю эту блажь, пока не ловлю передоз её вкуса и запаха.

Пока не сносит чердак.

Очухиваюсь, когда прижимаю полуголое тело своей малышки к зеркалу. Да с хера ли «своей»? Не моя она. Её ягодицы — на перекладине, ноги — оплетают мои бёдра. Мои руки врезаются в талию. И я — дурак — кусаю, потом зализываю ее шею, как бешеная псина.

Как у неё это выходит? Магия. Сука.

Не секу как, но футболки уже нет.

Ещё секунда — и потеряю штаны.

— Влад мой, — стонет.

— Заткнись.

— Пожалуйста, любимый…

Этот ее запрещенный прием « ЛЮБИМЫЙ» — работает. Я почти сдаюсь.

Удушье от неё — желанная пытка.

И тогда — идиота кусок — спрашиваю то, чего знать боюсь:

— Сколько их было?

Со сколькими ты была?

Её глаза — огромные, испуганные:

— Я люблю тебя.

Только одного.

Мне и первого её признания за глаза было — а повтор… летальный исход.

Кровь несётся по венам, будто кто-то открыл кран.

Со всей дури бью кулаком — всего в десяти сантиметрах от ее лица.

Эхо ударяет, как выстрел.

Белка вздрагивает.

Я прожигаю в ней дыру взглядом — сквозную, как пуля.

Чтобы она почувствовала всё, что поселила во мне сама: боль, честь, любовь, ненависть, голод.

Чтобы поняла, что словами «люблю» меня не пронять — не теперь, не после всего.

— Влад, у тебя кровь!

— Кого ебёт чужое горе, Ваня? — бросаю и иду к двери.

Привожу в порядок брюки, поднимаю майку.

Открывается дверь — и в неё вплывает Ди.

Картина маслом:

я — голый по пояс, кровь на руках, Белка в разодранном виде, зеркало расколото.

— Сюрприз, мазафака, — выдыхаю с низким реверансом.

— Чёрт, Влад, у тебя кровь! Пойдём обработаем…

— Заживёт, — усмехаюсь. — Насчёт зеркала — считай, компенсация.

Она что-то говорит, но я уже ухожу.

Оставляю их: одну в слезах, вторую в шоке.

А я — снаружи.

Нужен спирт. Душ. Пустая голова.

Хочу смыть кожу, запах, вкус, её «пожалуйста» из вен.

Сегодня буду пить.

До отключки.

Счёт — на Мадину.

Ибо нехер играть людьми в людей.

Я — не ее Кен, а Иванна — не ее Барби.

Я — пострадавшая блин сторона.

А вообще… зеркало и счёт в клубе её отца — ещё малой кровью она отделалась.

Бар гудит. Воздух дрожит от басов, свет бьёт по глазам.

Я сижу у стойки, третья порция джина в руке, лёд стукается о стекло.

Вокруг — женщины, смех, запах духов и алкоголя. Всё то, чем когда-то жил.

Теперь — от этого тошнит.

Внимание чувствую спиной — всё те же взгляды, движения, намёки.

Пара девчонок перешёптывается, третья специально задевает плечом.

А я просто пью и думаю, что ни одна из них не пахнет так, как она.

Ни одна не смеётся, не морщит нос, не смотрит снизу вверх так чисто.

Подделки. Дешёвый ширпотреб вместо оригинала.

Рядом появляется Мадина.

А значит — где-то неподалёку моя рыжая смерть.

Уперевшись подбородком в предплечье, тянет мизинец:

— Серьёзно думал, что мои же ребята не доложат, что ты на меня счёт открыл?

— Да я как-то и не думал, — усмехаюсь, цепляя мизинец. — Главное, что за твой.

— Сильно порезался?

— Не твоё дело.

— Тогда скажи, зачем весь этот цирк, Влад?

Я поворачиваюсь к ней — голос тихий, ровный:

— Мадь, зачем ты её снова втянула? Она не верила мне, и я — не тот, кто нужен ей в книжке про «жили долго и счастливо». Мы проходили это.

— Может, не до конца, — щурится. — Считай, закрываешь старый счёт.

— Или открываю новый, — фыркаю.

— Если завалите снова — значит, даже Боженька махнул на вас рукой, — улыбается. — Ну что, попробуешь? Зеркало не вычту, обещаю.

Я выдыхаю:

— Ладно. Я пьян и почти весел. Где она? Только учти — если пойдёт не так, не обижайся. Реветь потом в жилетку к тебе же прибежит.

— Договорились, — кивает, набирает что-то в телефоне.

Через пару минут вижу её.

Иву.

И с ходу хочется взвыть.

— Да вы издеваетесь, блядь, — шепчу. — Это платье или носовой платок?

Точнее — кусок блестящей ткани, который приличные люди носили бы как шарф.

Сверкает при каждом шаге, ловит свет, струится по коже.

Открытая спина, короткий подол, шпильки — и всё это на ней.

Я знаю: надевая такое, она надевает броню.

Против меня.

Потому что знает — это срабатывает.

Что бы ни было, как бы далеко мы ни разошлись — этим видом она напоминает: «я всё ещё держу остатки твоего сердца в кулаке».

Челюсти сводит, когда замечаю, как каждый второй мужик в зале липнет взглядом.

Знакомая картина. Дежавю.

И я бешусь. Хотя прав — ноль. Да и не хочу, вроде.

Но ярость всё равно прожигает грудь, как железо.

Собственник поднимает голову — кулаки сами сжимаются.

Какой-то в синей футболке поло говорит ей у танцпола, кладёт ладонь на спину.

И я встаю. Без мыслей.

Рву толпу, плечом отталкиваю первого, кто не успел.

Встаю перед ним.

— Есть проблемы? — тянет он, не убирая руки.

— Есть. Ты, — говорю спокойно и отталкиваю его.

Он шатается — в глазах вспышка «ну давай».

Отлично. Мне нужна драка.

Мадина вырастает сбоку — лицо деловое. Сует ключ-карту:

— Без финтов. Второй этаж, третья VIP-комната.

И буквально выпихивает нас к лестнице.

Иду первым — не джентльмен.

Не хочу видеть её задницу вместе с голой спиной.

Ещё не отошёл от студии — хватит самосаботажа.

ВИП-комната.

Окно в пол, нам видно весь зал, но нас — никому.

Низкий стол, диваны из новой кожи — сам их таскал позавчера.

На столе лёд, шампанское и Johnnie Walker.

Андреева умеет устраивать вечера.

Разваливаюсь на диване, закидываю руку на спинку — расползаюсь шире.

Ива входит несмело.

Не львица — котёнок.

Тот самый, которого когда-то кутал в свитер.

Тот, в которого влюбился.

— Так и будешь там стоять? — прямой взгляд.

Она подходит ближе, но не садится.

Стоит передо мной — полметра.

— Мадина сказала, ты дашь мне шанс…

— Хотела извиниться? — с издёвкой. — Ну давай. Я весь внимание.

— Влад… прости меня.

— Пфф. И всё? Несерьёзно.

Она молчит. Я — нет.

— Я прилетел за тобой, Ива. Планировал каждый шаг. Вёз туда, где тебе было бы хорошо. Терпел, пока воротила нос. Прыгнул в грязь. Признался. Делал всё, что мог. Пальцы загибай. Хотел сделать день рождения твоим, особенным. — слежу за каждым движением её лица. — Обручиться хотел, дебил.

Она вздрагивает — опускает глаза.

— А потом получил «пошёл вон», «ненавижу тебя». Без объяснений. Без попытки понять. Про показательную порку и вспоминать не хочется.

Её губы дрожат.

— Ты был с другой, — тихо. — Я видела. Ты предал — конечно, я поверила Дане.