Волосы убраны.

Макияж идеальный.

Глаза — мёртвые.

Даня появляется рядом, в смокинге с галстуком тон-в-тон моему платью.

— Доброе утро, Иванна. Ты очень красивая, — говорит он.

Киваю.

— Идём, принцесса.

А внутри — всё всмятку.

В голове всплывает переиначенная строка:

«Твой друг назвал тебя принцессой… а я сказал, скрывая страх, таких принцесс в старинных пьесах в конце сжигали на кострах».

Я горю, Влад.

Четыре месяца горю.

И никак не могу догореть.

Ебучий ты инквизитор — сам же зашвырнул меня в это пламя.

Праздник идёт, как положено: светло, красиво, стерильно-счастливо.

Злата и Марго — в бархате, младшие — в фатине.

Все сияют.

Отец — особенно.

Я улыбаюсь. В его поддержку.

Это его жизнь. Пусть хоть кто-то будет счастлив.

И вдруг — она.

Высокая.

Статная.

Серебристое платье ложится на неё, как чешуя.

Тёмные волосы волнами спускаются к пояснице.

Глаза — сталь.

Она собирает взгляды, как магнит.

Мужчины сворачивают шеи.

Женщины шипят от зависти.

А ей — плевать.

Она идёт, будто зал — её личный подиум.

— Энж! — восклицает Алёна. — Как хорошо, что ты пришла!

«Энж» улыбается:

— Вы не встречали моих однофамильцев? Виктор, Влад? Они уже здесь?

Энж.

Анжела.

Мир сужается до атома.

Звук исчезает.

Только гул — как при взлёте самолёта.

Та самая Анжела?

Та переписка?

Слишком может быть.

Сквозь гул ловлю обрывки:

— мы начали общаться…

— купил партию вина…

— должен был приехать сам…

— пропал на несколько месяцев… извинился…

Пропал.

Потому что я его прогнала.

Остервенело хватаю Даню и тяну в коридор.

— Это она? Мать Влада?

Он колеблется. Потом кивает.

Пазлы складываются в жёсткий, холодный рисунок.

— Тогда… тогда в шато… переписка… — я запинаюсь. — Ты знал? Ты и Марго?

Молчание.

А молчание — согласие.

— Почему он не защищался?! Почему молчал?! — голос срывается. — Отвечай!!!

Даня тяжело выдыхает:

— Ив, ты сама всё решила. Сама ушла. Сама додумала. Марго дала переписку — и ты поверила. Цветы приняла. А Влад впервые за тысячу лет заткнулся. Нам ничего и делать не пришлось. Только смотреть.

— Смотреть?! — я почти теряю воздух. — Вы наблюдали, как я рушу всё настоящее?!

Он опускает глаза.

А я понимаю:

я сама разрушила свой мир.

И теперь собирать его — только мне.

Я проваливаюсь в депрессию — как Алиса в кроличью нору.

Но не в киношную, где слёзы красиво блестят.

В настоящую — где невозможно встать и вымыть голову.

Где сварить кофе — подвиг.

А «как дела?» — издёвка.

Я ищу Влада.

По знакомым.

По перепискам.

Пишу. Звоню.

Получаю молчание.

И посылаю всех к чёрту —

всех, кто бубнит: «нагуляется — вернётся».

Алёна вытягивает свой змеиный язык:

— Ты на себя посмотри. Похожа на дворнягу без кола и двора.

Я пропускаю мимо.

Катись лесом, жаба пупырчатая.

Нет сил на отпор — ни одной живой нервной клетки не осталось.

К концу недели я осыхаю.

Как Аральское море.

Уходит всё.

Даже злость.

Остаётся только сухое дно и растрескавшаяся тишина внутри.

И именно мысль о погибшем море толкает меня набрать Мадину.

Я почти месяц её игнорирую.

Веду себя как свинья.

А ведь только она намекала, что всё может быть не так.

Но я — упрямая.

Самолюбивая.

Глупая.

Набираю воздуха и жму «видео».

Мадина берёт сразу — взмыленная, с мокрыми волосами, явно после тренировки.

И у меня всё дрожит.

Её улыбка — настоящая — как спусковой крючок.

— Мадь… — выдыхаю, и губы складываются в болезненную гримасу.

И меня прорывает.

До икоты.

До срыва дыхания.

— Эй! — Мадина сразу подтягивается ближе. — Дыши. Я рядом. Вдох. Ещё. Умница.

Я всхлипываю:

— Мадь… я идиотка. Всё перепутала. Всех потеряла. Ты была права. Это всё они. А он… я люблю его так, что больно дышать. Я умираю…

— Эй! — она чуть повышает голос. — Никто не умирает. А ты просто устала. Дышим. Хорошо?

Она улыбается — по-матерински.

Мы дружим со школы, но она всегда была будто старше — мудрее, спокойнее.

— Теперь рассказывай всё по порядку.

Я рассказываю.

Свадьбу.

Анжелу.

Открытку.

Ложь.

Даню.

Слова путаются.

Слёзы капают.

Мадина слушает молча, только глаза темнеют.

И тут на фоне звучит мужской голос:

— Диша! Твой доисторический кавалер потерял тебя и всех старушек переполошил! Ты скоро?

Я замираю.

Сердце судорожно сжимается.

— Мадь… скажи, что это не Влад. Пожалуйста. Скажи, что мне кажется…

Она закатывает глаза и кричит через плечо:

— Пять минут, Влад! Удержи их ещё пять минут!

Воздух выбивает из лёгких.

— Что?! Это… он?!

Мадина снова смотрит в камеру — серьёзно.

— Ив. Слушай меня. Не думай. Не надумывай. Просто дыши.

Я дышу.

— Собирай вещи. Заказывай билет. Приезжай ко мне. Клянусь, всё не так, как ты думаешь.

— Ты… та девушка? Он у тебя жил?!

Мадина прикрывает глаза:

— Началось. Я сказала — НЕ накручивай. Просто приезжай. Я всё объясню вживую.

— Мадь, я ничего не понимаю…

— Понимание потом. Сейчас — билет. Всё.

Она машет мне рукой и отключается.

Я остаюсь сидеть, как выброшенная на берег «Дори».

Телефон в руке.

Лицо мокрое.

В голове — хаос.

Неверие.

Ревность.

Страх.

Счастье.

Злость.

Боль.

Радость.

Но одно я знаю точно:

если бы Мадина хотела предать — она бы не стучалась в мои окна все эти месяцы.

— Ну что ж… я ведь не совсем дура, — выдыхаю. — Наступить на грабли — один раз. Но возвращаться и прыгать снова — нет. Если Мадина говорит «не накручивать», значит, там правда что-то есть. Добить себя я всегда успею. А сейчас — идти до конца.

Сборы занимают меньше часа.

Тело действует без меня:

джинсы, мастерка Влада — как невидимая поддержка, паспорт, телефон, зарядка.

В чемодан — его свитер.

Запах давно выветрился, осталась лишь память. Иногда этого достаточно.

Даня что-то пытается сказать — то ли «подумай», то ли «куда».

Отвечаю коротко:

— Мне надо. И не твоё медвежье дело.

И ухожу.

Снег валит стеной.

Режет глаза.

Пока жду такси, успеваю трижды пожалеть и раз почти расплакаться.

Но вспоминаю:

«Клянусь, всё не так, как ты думаешь».

И становится легче.

Главное — дойти до конца этой истории.

Аэропорт.

Толпа, запах кофе, еды, дорог.

Я пью воду, чтобы не дрожали руки.

Сердце всё равно бьётся как пойманная птица.

Ночной перелёт.

Огни города внизу.

Я считаю минуты.

К рассвету, когда самолёт снижает высоту, сердце бьётся где-то в горле.

Город встречает влажным воздухом, мокрым асфальтом и солью.

Мадина стоит прямо у выхода — с двумя cups кофе.

Я делаю вдох — и в горле всё сжимается.

— Ну здравствуй, крошка. Живая?

— Вроде.

— Отлично. Поехали.

Мы едем молча.

Фоном — The Weeknd.

За окном — вывески.

Нужно просто ехать.

Дом Мадины пахнет земляникой, ромашкой и мятой.

Она щёлкает меня по носу, забирает чемодан:

— Садись. Отогревайся. Вид у тебя как будто тебя катком переехали.

Я чувствую себя точно так же — смятой, расплющенной.

И в детском порыве обиды и недоверия — почти в протест — опускаюсь в кресло.

Тепло бьёт в спину,

а внутри всё равно — гул, как после взрыва.