Я смотрю на неё и чуть улыбаюсь.

Слабо, но искренне.

Позже, когда Мадина засыпает, я долго сижу у окна.

Ночной город светится неоном, отражается в стекле чужими жизнями.

Кто-то спешит, кто-то смеётся, кто-то признаётся в любви на всю округу.

А кто-то просто плывёт, задумчиво, словно во сне — как я когда-то плыла к нему.

К предателю.

Теперь понимаю — всё началось так давно.

Наверное, с первого взгляда.

Что-то зацепило, и дальше — всё само:

шутки, шпильки, этот бесконечный «кто кого»…

Как он тогда сказал?

«Просто правила не мои».

Ха.

Как же иронично, что именно он и нарушил свои.

Уму непостижимо.

Где ты сейчас?.. Думаешь ли обо мне хоть иногда?.. Боже, какая глупость, — поднимаю взгляд к небу, шепчу:

— Пусть отпустит. Пусть поскорее отпустит.

Бухаю, как последняя мразь, — в гордом одиночестве.

Не ради удовольствия, как раньше, а чтобы заглушить гул в башке. Каждый глоток — попытка выжечь из памяти её лицо, перекошенное от отвращения. Голос, срывающийся на плач. Глаза, полные слёз.

Бесполезно.

Ива не уходит.

Сидит где-то под рёбрами — как гнойник, который не заживает. Только расползается. Ещё немного — и дотянется до жизненно важных органов.

Реакция у неё, кстати, странная. Ну увидела с какой-то бабой — и что? Хули ныть?

Сама же выбрала Даню. А значит, наши игры закончились. Точка.

И всё же…

Каждый раз, закрывая глаза, вижу, как она стоит в дверях кабинета.

С таким видом, будто это я растоптал её чувства, а не она — мои.

Хрупкая. В этом своём чёртовом платье. Подумал — нет. Не она.

Опять мерещится. Страхов бы на метр в таком виде от себя не отпустил.

Злоба подступает.

Моя, родная. Из тех, что выжигают изнутри.

Плачет, а мои губы сами гнутся в усмешке — мерзко, но приятно.

Хоть так увидел, что ей не всё равно. Хоть что-то живое среди руин.

Осознание пришло поздно.

Когда, как последний идиот, сорвался догонять.

А может — ещё позже, когда она билась в моих руках, захлёбывая воздухом и стонами.

Дни текут — вязко, бессмысленно.

Бухло, сигареты, телек.

Живых людей видеть не хочу. Телефон вырубаю. От любого касания триггерит.

После неё — чужие руки будто ледяные.

Ни одна женщина не откликается телом.

После той лестницы, после того безумия в полумраке, я понимаю — никто, кроме неё, не цепляет нутро.

Тошно. От себя, от неё, от всего.

От того, что она увидела.

От агонии в её глазах.

Но больше всего — от проёбанного шанса.

Если вдруг — пусть на секунду — она действительно что-то ко мне чувствовала?..

Как теперь это проверить?

Как вернуть?

Как склеить то, что я сам разнёс в хлам?

Неделя идёт по кругу, как заезженная пластинка.

Семь долбанных дней.

Жаль, что за мной не явится Самара Морган и не утянет в колодец через экран.

Было бы очень кстати.

Пустой мини-бар. Осушенная бутылка. Горечь во рту.

В груди — кратер.

И вдруг понимаю: нужно ехать.

К ней.

Сейчас.

А лучше вчера.

Вскакиваю.

Вертолёты в голове.

Холодный душ. Кофе на ходу.

Ключи. Куртка. Дорога.

Город ещё спит.

Туман стелется по асфальту.

Возле её дома — тихо. Слишком тихо.

Так тихо, что звенит в ушах.

На крыльце появляется — Даня.

Стоит, руки в карманах, смотрит прямо на меня.

Подхожу. Не успеваю рта открыть — ловлю в челюсть.

Не сопротивляюсь только потому, что знаю — заслуженно.

Когда звон в ушах утихает, слышу его голос:

— Я же просил тебя по-хорошему, Влад. Не лезь к ней. Не ломай.

Хмыкаю.

— А что, по-твоему, я сделал? Ты просил — я отошёл!

— Серьёзно? — усмехается, не без агрессии. — Ты себя слышишь?

Тру челюсть.

— Объясни одно, Даня. Почему, когда я уезжал, она висла на шее у тебя? А сломал её — я?

Он проводит ладонью по лицу, будто стирает мысли.

Потом глухо:

— Потому что я признался ей.

Молчу. Делаю вид, мол, не понимаю, о чём речь. Челюсть сводит, но уже не от удара.

— А она сказала, что любит тебя, Влад, — усмехается коротко, с едва уловимой болью во взгляде. На моей памяти, Страхов влюбился впервые, как, впрочем, и я. И дружба дружбой, конечно, однако почему я должен уступать ему? — Представляешь? После всего, что ты с ней сотворил. Сказала — и заплакала.

Тишина звенит между нами.

Он добавляет:

— Обнимала, потому что я ей как брат. Не хотела ранить. Не потому что между нами что-то было.

— Где она?

Даня отводит взгляд.

— Даже если бы тебя это касалось… она теперь далеко.

— Далеко — это где? — шагаю ближе, хватаю за грудки, чуть дёргаю. — Ты отпустил её одну?!

— Она не одна, Влад. Просто… не со мной.

Голос у него ровный, но в нём — сталь.

Дальше не слушаю.

Толкаю, вхожу в дом.

Пол скрипит.

Комнат — чертовски много.

Проверяю одну за другой.

Первая — пусто.

Вторая — тоже.

Третья…

Комната.

Тишина.

На смятой кровати — мой свитер.

Рядом — та самая толстовка, в которую завернул её в ночь игр.

Беру вещи.

Они всё ещё пахнут ею и чуть-чуть мной.

Нами.

Сжимаю ткань, утыкаюсь лицом.

И в груди всё рушится, как карточные домики.

— Видишь? — голос Дани за спиной отрезвляет. — Её здесь нет. Уходи, Влад. Поздно что-то чинить.

— Помоги, — выдыхаю. — Я должен с ней поговорить. Найти её.

Он долго молчит.

Потом разворачивается и, уходя, тихо говорит:

— Если ты не совсем говно — не ищи. Дай ей дышать.

Рассвет.

Небо окрашивается в розовый.

Город просыпается.

Сажусь в тачку.

Завожу мотор.

Смотрю на своё отражение в зеркале заднего вида.

— Какой же ты долбоёб, — шепчу отражению. — Феерический.

На обратном пути принимаю входящий от Дани.

Он долго молчит, потом будто плюёт в трубку:

— Она у Мадины.

Я сбрасываю скорость.

— Что?

— Ты слышал, — бурчит, как старый дед. После паузы добавляет: — Знаю, что бесполезно просить, но постарайся меньше вытворять свою херню. Там Ива хоть дышать начала.

— Не волнуйся, — хрипло выдыхаю. — Дышать не запрещено.

Отчётливо представляю, как он закатывает глаза, но больше ничего не жду.

Сбрасываю звонок, лезу в приложение, покупаю билеты.

Собираюсь за пятнадцать минут.

Дорога, терминал, запах жжёного керосина и кофе. Всё в тумане.

Внутри — только одно: я лечу к ней.

Не с цветами, не с извинениями, не с пафосом. Просто — как ляжет карта.

Если даст шанс — ухвачусь.

Если нет — хотя бы увижу.

С этими мыслями проваливаюсь в короткий сон.

Просыпаюсь, когда самолёт садится жёстче, чем хотелось бы.

Солнце ослепляет через стекло.

Воздух дрожит от жары. Пахнет пылью, травой, раскалённым асфальтом.

Я прилетел в её мир — где даже воздух другой.

План вырисовывается быстро.

Когда-то она рассказывала между делом:

«Мадина — мастер спорта по бальным танцам. Преподаёт. У неё своя студия, дети, конкурсы, блестящая суета».

Вот оно. Нить.

Открываю браузер, вбиваю имя.

На фото — Мадина: латина, блестящее платье, хищный взгляд.

Адрес под фото: DanceLab Studio.

Добираюсь быстро.

Холл встречает зеркалами и запахом лака, пудры, дешёвой бальной драмы.

На ресепшене — девушка с идеальной спиной и туго скрученным пучком.

Разглядывает меня внимательно, потом натягивает чрезмерно вежливую улыбку.

— Записаться на пробное занятие, — говорю довольно холодно.

— Латина или стандарт? — осведомляется игривым тоном, не замечая моей отстранённости.