Свет фонаря режет дождь. Иду быстрым шагом на звук воды, вниз по тропе, к озеру. Виноградники остаются сзади, а впереди — только размытая земля и пирс, который выглядит так, будто стоит здесь исключительно по недоразумению.

И вдруг — визг.

У меня внутри всё обмерает.

— Ива?! — срываюсь на бег.

Фонарик выхватывает её силуэт — у края обрывистого склона, нет, уже почти висит. Земля под ней осыпалась, ноги болтаются в воздухе, руки цепляются за ветку, которая трещит так, будто ещё чуть-чуть — и всё, занавес.

— Не двигайся!

— Влад… земля… она…

Не даю ей договорить. Падаю на живот, тянусь к ней. Собирая таблом все встречные ветки, пытаюсь ухватиться, но все мимо, руки слишком скользкие. Дождь шпигует кожу, попадает в глаза, мешая видеть чётко.

— Хватайся за руку!

— Я не могу!

Мир рассыпается на атомы. Моя ведьма срывается. Не задумываясь, бросаюсь следом; ухватив, пытаюсь закрыть собой, насколько это возможно. Комья грязи вперемешку с камнями и прочей шелухой забиваются под майку, раздирая кожу — похую на это. Лишь бы Белку закрыть.

Дёргаю её так, чтобы не свернула себе шею о булыжник, что вырос прямо перед нами.

Едва успеваю вывернуться — и сам же впечатываюсь рёбрами.

В глазах бьёт белая вспышка. Первая мысль — не сломал ли.

Не успеваю даже выматериться: через пару метров нас встречают кусты.

Не самое мягкое торможение, скажем так.

— Чёрт… — выдыхаю, потому что вдохнуть больно. Рёбра орут матом вместо меня. Плечо жжёт — будто в него загнали раскалённый гвоздь.

На ощупь нахожу поскуливающую Иву.

— Цела? — хриплю, пытаясь подняться, хотя каждая мышца протестует. — Где болит?

— Н-не болит… ничего… — она поднимается на четвереньки. Её трясёт. Она кашляет, срывается в плач — и этим звуком будто ножом вспарывает меня изнутри. Я узнаю этот плач в любом искажении, в любой темени. — Влад… ты… кровь…

Косой взгляд вниз — ага, рукав порван, плечо выглядит как добротный кусок мяса, кровь течёт уверенно. Ничего смертельного, но картинка, надо признать, эффектная.

Бровь тоже горит. Провожу пальцами — отлично, рассекло. Как без этого.

— Пф. Забей. Шрамы украшают мужчин.

— Забить?! — она вскидывает голову, голос сорван, злой. — А если бы ты себе голову проломил, идиот?! Зачем ты вообще…

Она хватает меня за лицо, пальцами цепляет скулы, заставляя смотреть прямо на неё. И я смотрю — на мокрые ресницы, на дрожащие губы.

Что бы она там ни плела про равнодушие — она испугалась за меня. По-настоящему. И такая она сейчас… настоящая. Без масок, без своей привычной колючести.

И вот в этот момент я понимаю: я бы прыгнул снова. Не думая.

Слова сами вырываются наружу, прошибая нас обоих. Я прогонял их в голове сотни раз — и ни разу не сказал вслух.

— Я люблю тебя, Белка.

Она замирает, дыхание сбивается.

— Повтори, — шепчет. Почти неслышно.

Так, будто боится, что я передумаю или что ей послышалось.

— Я люблю тебя, Ив. И если ты сорвёшься — я полечу следом. Всегда.

Слёзы снова текут — ну сколько можно, рыжая, где этот кран? — притягиваю её, одной рукой, второй держусь за землю, чтобы не скатиться ещё ниже.

Её трясёт — выброс адреналина вперемешку с ледяным дождём.

Зубы клацают, перебивая раскаты грома, что рвут небо сразу за вспышками молний.

Ливень сбивает остатки листвы — а у меня в груди тишина.

Она тихо всхлипывает и прижимается к моей шее, будто ищет там опору.

И в этот момент я понимаю — всё.

Назад дороги уже нет.

Я сказал.

Она услышала.

И мир, наконец, стал правильного размера

Назад идём, как два утопленника, которых выкинуло штормом на берег.

Дождь не просто льёт — хлещет, пытаясь смыть нас обратно вниз, в тот овраг, где мы только что чуть не остались.

Ива молчит. Просто идёт рядом, погружённая в собственные мысли.

Тихая. Сдержанная. Который раз чувствую, что хочется её беречь — от всего на свете и от себя в том числе. Малышка такая. Вцепилась в мою ладонь своей крошечной, будто боится, что я могу её бросить в этой темени одну.

Заплутав, мы всё же выходим к домику. Доски крыльца стонут под нашим весом.

Я замёрз до костей, но стоит взглянуть на неё — и бросает в жар. Магия, блядь.

Впрочем, её тоже нехило трясёт.

И я не уверен, что только от холода.

Зрачки расширены, движения дёрганые — она всё ещё держится на чистом адреналине.

— Нужно снять твою толстовку, — говорит, сглатывая. — Она мокрая и к ране прилипла.

— Вот ирония. Так долго просила надеть хоть что-то, а теперь сама раздеваешь.

Фирменно, со вздохом, закатывает глаза и, подцепляя край худака, тянет то, что от него осталось, вверх. От резкой боли в боку и плече взгляд плывёт.

— Больно? — перепуганно дёргается.

— Безумно, — давлю улыбку, пытаясь интонацией передать, что всё под контролем, чтобы её не откачивать. Потому что сейчас она похожа на стремительно коченеющий труп. — Поцелуешь?

— Дурак! — она толкает меня в здоровое плечо, и я моментально пользуюсь случаем, изображая агонию уровня «позовите батюшку».

Похоже, перегибаю — она бледнеет, распахивает глаза сильнее, чем я рассчитывал.

— Прости! — писк сдавленный, сбитый. — Я не хотела… мне так жаль…

— Да ладно. Видела бы ты тот камень — ему тоже досталось.

— Тебе нужно промыть рану. И отмыть грязь, — бросает, проходя мимо. Голос глухой, ровный, как будто всё, что было минуту назад, — ей приснилось.

— А ты? — хриплю. Глотка саднит, как старый мотор, который запускают ногой.

— Хоть раз в жизни посиди молча, — бурчит. — Пока я наберу эту… странную ванну. Тебя надо хоть немного отмыть. И обработать раны.

— «Странная ванна» называется «купель», ведьма, — выжатый как лимон, но в душе такой мир, что хочется рассмеяться. — Вот знал бы, что нужно просто ебнуться с высоты, чтобы ты стала такой заботливой… прыгнул бы ещё тогда с перил.

— Ага. И сломал бы ноги.

Давлюсь смешком и послушно сижу, молчу — жду свою прекрасную медсестру.

Наладив поток воды, она копается в шкафчике, выуживает аптечку. И идёт ко мне с таким серьёзным видом, будто собирается не рану промыть, а дух из тела выгнать.

Подходит настолько близко, что её дыхание перебивает резкий запах йода. Бубнит что-то про «другого антисептика нет» и «может щипать».

А мне в этот момент настолько похуй — я просто смотрю на неё снизу вверх.

Она колдует ватой — аккуратно, сосредоточенно, будто выполняет хирургическую манипуляцию. Не замечая, как мои руки скользят по её ногам выше, выше, задерживаясь в подколенной чашечке.

Она касается моего плеча.

Кончиками пальцев.

Легко.

Но меня прошивает так, что челюсть сводит.

— Больно? — шепчет.

— Терпимо. — лукавлю, афанореть как больно. — Ты такая суровая. Страшнее перекиси. Даже шевелиться боюсь.

Она срывается на тихий смех, будто пытается спрятать улыбку.

Нутро переворачивает, когда её тёплая кожа чувствуется сквозь мокрую майку — она будто припечатывает меня этим теплом. Тугие горошины сосков сейчас ощущаются острее жала. Дерут на мне кожу, добавляя ещё ссадин. Будто мне за сегодня не хватило.

Веду ладонями от ложбин под коленями чуть выше, подтягиваю за бедра ближе. Вдрагивая, замирает, задерживает дыхание, будто боится спугнуть момент.

— Ты… — делает вдох, резкий, задушенный. — Ты взорвал мне мозг, Влад. Понимаешь? Просто взял и…

Поднимаю голову и с удивлением разглядываю её лицо, сжимаю ладони крепче, вызывая протяжное мычание, подогревающее и без того сильное возбуждение. Стараюсь не думать о разрывающем приступе тестостерона, как никак впервые мы дошли до серьёзного разговора.

— Взорвал? — ухмыляюсь. — А ты тогда чем занималась эти месяцы, а?

Скольжу лицом туда, где у неё под кожей бешено прыгает сердце, почти касаясь губами. Затягиваюсь воздухом, будто не могу насытиться. Будто нарик, который наконец получил дозу.