Мне не нужно было быть в сознании, чтобы знать, что губы Лиз были так близко к моим, на расстоянии вдоха, а её взгляд был прикован к моим губам, словно она желала моего поцелуя.

Желать. Какое глупое слово.

Потому что-то желание, которое я испытал, когда она подставила мне свои губы, словно подношение, было гораздо сильнее, чем могли передать эти несчастные семь букв. Люди ведь желают кофе и новые тачки, не так ли? Как можно тем же самым словом описывать то, что я чувствовал, когда она смотрела на мои губы?

Никак.

В английском языке ещё не придумали слова, которое могло бы передать уровень моей неистовой, отчаянной потребности.

Ощущение её пухлой нижней губы между зубами было подобно тому... как если бы голодному человеку поднесли свежеприготовленный стейк. Ладно, плохая аналогия, но, клянусь, каждый мой палец сжался, каждый мускул в теле задрожал, и каждый инстинкт взбунтовался, желая пиршества.

Боже, как же я хочу всего, что связано с ней.

Свет в спальне Лиз зажегся, пока я смотрел в окно, и я сразу представил, как она ложится в постель и укрывается одеялом.

Спокойной ночи, Либ.

Я вздохнул, жалея, что решил быть порядочным, ведь рядом с ней я был словно изголодавшийся.

Что делает меня идиотом, раз я не воспользовался шансом, так ведь?

Я так и сидел, утопая в желании и сожалении, пока наконец в её комнате не погас свет.

А потом я начал изводить себя самыми разными способами.

Я расхаживал по первому этажу, продолжая себя изводить, снова и снова прокручивая в голове недопоцелуй и то, как она на меня смотрела в тот момент. Боже, как она на меня смотрела.

Я отжимался, пока вспоминал и переосмысливал в своей полутрезвой памяти свой срыв, а потом лежал на кухонном полу, пытаясь понять, что конкретно я ей выболтал о своей вине перед отцом.

Потому что алкоголь и усталость здорово затуманили мне память.

Я почти не сомневался, что лишь обмолвился о своей вине, не вдаваясь в подробности. И слава Богу, потому что если из-за моего пьяного срыва она смотрела на меня как на жалкого неудачника, я могу лишь представить, как бы она на меня посмотрела, если бы узнала, что вдобавок ко всему, я был монстром по отношению к своему отцу.

Не знаю, как мне заставить её забыть о том, каким жалким зрелищем я был, но я найду способ, как только мы вернёмся в Лос-Анджелес.

Я должен сделать это или умру от желания, если не верну её в ближайшее время.

Я был рад увидеть, как через несколько часов взошло солнце, и после того, как принял душ и собрал все свои вещи, чтобы подготовить дом для новых владельцев, я написал Саре.

Я: Во сколько ты приедешь?

Сара: Мы с мамой уже в пути.

Этого я не ожидал. Я выглянул в окно на соседний дом и написал: Она хочет зайти в дом?

Даже несмотря на то, что терапия помогла маме оправиться достаточно, чтобы вернуться домой ради моей сестры, она так и не смирилась с жизнью в этом доме после смерти папы.

Сара: Она хочет СФОТОГРАФИРОВАТЬ его.

Это вызвало у меня улыбку, вопреки всему, потому что я успел полюбить свою новую, странную маму.

Просто невероятно, как сильно она изменилась.

Первые восемнадцать лет она была обычной мамой: женщиной, которая готовила ужин, обрабатывала мои царапины и целовала меня на ночь.

Но когда не стало отца, она просто исчезла.

Она стала недосягаемым человеком, оболочкой той матери, с которой я вырос.

Если она не плакала, то в принципе, ничем другим и не занималась.

Часть меня ненавидела её в то время (хотя я и чувствовал себя последней сволочью за такие мысли), потому что её ПТСР вынудило меня выполнять обязанности, которые я никогда не хотел на себя брать.

Но теперь она стала совершенно другой версией самой себя.

Она стала остроумной, с самоиронией говорила о своих проблемах, и та женщина, которая раньше была довольно замкнутой, теперь была самым открытым человеком из всех, кого я знал. Признаться, это часто раздражало, как она всем всё рассказывала, но я был готов с этим мириться, ведь она снова ожила.

Я никогда не устану слышать её смех.

Правда, уже через час я пожалел о своих мыслях, потому что пока Лилит, Кларк и Лиз перетаскивали оборудование по дому и время от времени задавали мне вопросы о бейсболе (слава богу, не затрагивая тему смерти моего отца), моя мама продолжала делиться с ними информацией, которую никто не должен был знать.

— Так вот где всё началось, да? – спросил Кларк, бросая мне бейсбольный мяч, пока Лилит снимала.

— Ого, Кларк, какие у тебя каверзные вопросы, – съязвила Сара, сидя на перилах веранды и наблюдая за нами.

«Да, она определённо в команде Уэса и ведёт себя как маленькая дрянь», – подумал я, сжимая мяч в перчатке.

— Послушай, Малютка Беннетт, если я захочу услышать твоё мнение, я спрошу, – ответил он с ухмылкой, будто только этого и ждал. Мы играли в мяч на заднем дворе, и хотя это было довольно банально, мне всегда было спокойнее с мячом в руке, так что я не возражал. Я бросил ему мяч, и, поймав его, он спросил: — Здесь твой папа учил тебя бросать?

— Ну вот опять, – пробормотала Сара.

— Думаю, да, здесь, – ответил я, прекрасно осознавая, что Лиз снимает нас на небольшую камеру. — Мы играли тут часами, когда я был в Малой лиге.

— Твоя сестра помогала, подбирая мячи? – спросил Кларк, бросая мне мяч. — Или только и делала, что отпускала ехидные комментарии, как какой-нибудь типичный второстепенный герой из шоу Диснея?

— Ого, – вскрикнула Сара, смеясь. — Ты только что меня диснеевской героиней назвал? 

— В тебе больше от Зури, чем от Джесси, – ответил он, и эта отсылка мне была непонятна. Но сестра, видимо, поняла, потому что указала на него пальцем и сказала: — Зури была крутая, так что спасибо.

Он посмотрел на неё и покачал головой.

— Может, ты уже замолчишь, чтобы я мог задать пару вопросов?

— Я замолчу, – сказала она. — Но сомневаюсь, что ты сможешь задать нормальные вопросы.

— Сара не умеет молчать, – вставила моя мама. — Её учительница в четвёртом классе выставила её парту в коридор, потому что она не затыкалась.

— Очень похоже на нашу Зури, – сказал Кларк, усмехаясь. А потом повернулся ко мне и просил: — Так Лиз жила по соседству, когда вы с отцом здесь играли? Забавно.

— Эти двое раньше терпеть друг друга не могли, – сказала моя мама, с улыбкой облокотившись на забор. — Лиз была тихой девочкой, которую легко было разозлить, а любимым занятием Уэсси было злить всех и вся.

Я взглянул на Лиз, она встретилась со мной глазами на секунду, а потом быстро опустила взгляд на камеру. С тех пор как они появились на пороге моего дома, она вела себя так, будто меня нет, глядя куда угодно, только не на меня. Между нами повисло напряжение, румянец на её щеках говорил, что она помнит всё, что произошло всего пару часов назад, а я не мог перестать смотреть на её губы.

Так близко.

— Она так раздражалась, когда неудачные броски мешали ей играть, – спокойно сказал я, хотя мне с трудом удавалось сосредоточиться на разговоре, потому что я остро ощущал каждое движение Лиз.

— Нет, я раздражалась, когда мой наглый сосед перепрыгивал через забор и донимал меня. – Она снимала, глядя в камеру, но её лёгкая улыбка была только для меня, когда она добавила: — Сейчас он может и выглядит милым, но Беннетт был настоящей занозой в заднице.

Да, блять, дразни меня, Баксбаум.

— Так, думаю, я сняла всё, что хотела в этом доме, – сказала Лилит Лиз, опуская камеру. — Гостиную, спальню Уэса и задний двор, где он учился играть в мяч. Есть ещё идеи, что снять?

Было очевидно, что Лилит ценит мнение Лиз, и по сиянию в её глазах я понял, что её это очень радует.