Я слегка пошевелился, напряг плечи, проверяя вес наряда. Он был тяжелым, но не обременяющим.

Серебро и синий.

Сила и изящество.

Традиция и прогресс.

Это были не просто цвета, это были символы того, кто я есть, символы наследия, которое я несу. И этой ночью это наследие будет испытано так, что Восток запомнит на поколения вперед.

Двое слуг подошли с моим сшитым на заказ сине-серебряным жакетом и надели его на мои руки и плечи. Один поправил воротник. Другой шагнул вперед с драгоценностями, которые я надевал только на самые торжественные церемонии.

Сначала на мою шею возложили нефритовый кулон-дракон. Затем на запястье закрепили серебряный браслет, выгравированный эмблемой «Четырех Тузов». И в завершение на груди засияла крупная бриллиантовая брошь в форме дракона.

Я окинул комнату взглядом.

Чен, Дак и Ху стояли в стороне, тоже облаченные в парадные одежды. Их голоса звучали тихо, но напряженно, пока они разбирали последние приготовления.

Телефоны вибрировали, восемь экранов светились, и, как и у всех остальных в комнате, их внимание было разделено между настоящим моментом и логистикой предстоящей ночи.

Скоро…

В моем воображении всплыло прекрасное лицо Мони.

Скоро я увижу тебя, и скоро я убью его.

Я стиснул зубы.

Весь день я тренировался вместе с тетей Мин, тетей Сьюзи и даже с Ху. Каждый прием, каждый удар, каждый блок были отработаны и доведены до совершенства. Мое тело ломило от часов безжалостных тренировок, но эта боль была правильной, напоминанием о том, что я, блять, готов сорвать ему ебаную голову с плеч.

Не могу поверить, что ты вынудил ее убивать. Только за одно это… я постараюсь, чтобы твоя смерть была как можно более мучительной.

Я вышел к центру комнаты, а слуги последовали за мной, поправляя последние детали моего наряда.

Когда я подошел к большому экрану с телевизорами, недавно установленными вдоль дальней стены, я остановился.

Ты ебаный ублюдок.

Все восемь экранов были настроены на главные новостные каналы Востока и подкасты со сплетнями, где по кругу крутили кадры с Мони прошлой ночью.

Хотя звук был выключен, изображения говорили громче любых слов.

Мони, выпрямленная во весь рост, с ледяным спокойствием вываливающая из мешка головы. Ее лицо оставалось непроницаемым, но каждое движение было выверенным и подконтрольным.

Линия моей челюсти дрогнула.

Она не должна была делать все это одна. Хотел бы я быть там.

На двух экранах появилось лицо Мони, а затем картинка расширилась, показывая ее стоящей над телами людей Янь.

Черт тебя побери, отец. Зачем ты сделал это с ней?

Некоторые самые жестокие моменты замылили, но посыл был однозначным: Мони безусловно заслужила трон.

Через час после того, как кадры были выложены и показаны по всему Парадайз-Сити, Восток полностью принял ее.

В социальных сетях появились даже видео многих тех протестующих, которых мы видели у ворот несколько дней назад. Тридцать человек, надевших серые маски обезьян, залитые красной краской, с синей лентой на рту.

Ну что ж… протестовать они больше не хотели.

Более двадцати из них сняли себя на видео, как они сжигают эти маски вместе с плакатами, на которых было написано:

— Больше никакого молчания!

— Свобода слова или смерть!

— Долой Хозяина Горы и Великого!

Они, черт возьми, передумали, когда увидели смерть, которую принесла Мони.

Я усмехнулся.

И пока эти маски и плакаты превращались в пепел, те же самые глупые протестующие плакали перед своими телефонами и умоляли Мони простить их.

Как же быстро все меняется…

Передо мной снова замерцали экраны, показывая кадр прямой трансляции у главных Восточных ворот. На нем были тысячи людей с опущенными головами, каждый держал в руках зажженную свечу, и это море крошечных мерцающих огоньков сопровождалось скандированием имени Мони.

Огромное количество свечей поражало воображение, и это зрелище перехватило у меня дыхание.

Я приоткрыл губы от потрясения.

Эта одержимость Мони точно станет значимее, чем та, что была у мамы.

То, что задумал мой отец, сбылось.

Моник теперь будет не просто Хозяйкой Горы.

Она станет жуткой, угрожающей силой, той, кто может заставить замолчать всю комнату одним взглядом, чье имя будут произносить либо с величайшим почтением, либо со сдерживаемым ужасом.

Но какой ценой?

Новости переключились на более ранние кадры, где она носилась и стреляла в людей Янь.

Боже милостивый, Мони. Ты, блять, выжила.

Я смотрел на нее на экране: плечи расправлены, голова высоко поднята, рука безжалостно выпускает пули прямо в головы с ледяной точностью.

Я, блять, и представить не мог, что ты так хорошо обращаешься с оружием.

Слава Богу, что я не дал ей пистолет на Горе Утопии несколько недель назад. Она бы могла отстрелить мне член за то, какой я был занудный.

Я сглотнул.

В любом случае она показала, что сильнее, чем кто бы то ни было мог предположить, заставив замолкнуть противников выстрелом и взяв трон, омытый кровью.

Я, блять, люблю тебя.

Грудь сжалась, когда я вспомнил это утро, когда Чен впервые показал мне запись. Он притащил дополнительные телевизоры, настаивая, чтобы я увидел то, что смотрит весь мир.

Я выдержал три секунды ее погони от людей Янь, прежде чем мой кулак разнес один из экранов.

Я должен был быть там, чтобы убить их, а не ты. Это никогда не должна быть ты. Я не хотел, чтобы тебе пришлось брать в руки оружие и нажимать на курок. Я должен был быть тем, кто защищает тебя.

После того как я разбил телевизор, слуги поспешно заменили его, а Чен пробормотал что-то о том, что мне нужно держать себя в руках.

Но как я мог? Как я мог просто сидеть и смотреть, как она превращается во что-то более темное, во что-то холодное, понимая, что это может быть путь, с которого она уже никогда не вернется?

Я поднял взгляд к потолку, медленно и осознанно втягивая воздух.

Ты в порядке, Мони? Ты нуждаешься во мне?

В моей голове зрела философская дилемма, от которой я не мог избавиться, как ни старался.

Было ли это изменение в Мони к лучшему?

Она вступила в свою силу, приняв ту беспощадность, которая была необходима, чтобы выжить в нашем мире? Или же эта сила начала пожирать ее понемногу, пока женщина, которую я любил, не превратится лишь в воспоминание?

Я не знал.

Я знал только одно: я буду любить ее несмотря ни на что. Будь она легендой, правящей железной рукой, или женщиной, измученной призраками собственных поступков, это не имело значения.

Она была моей.

Она всегда будет моей.

И я пройду ради нее сквозь огонь, вместе с ней, каким бы ни оказался облик ее души.

Я сглотнул.

Телевизоры продолжали крутить беззвучные кадры, но я отвернулся, сосредоточив внимание на собственных мыслях.

Вот почему ты никогда не мог быть оставлен в живых, отец. Ты кусок дерьма, убийца и ублюдок. И ты зашел слишком далеко, убив Янь и вынудив Мони пойти на это.

Мысли унесли меня к часам, проведенным сегодня в безжалостной подготовке. Тетя Мин была беспощадной: проверяла мои рефлексы, доводила выносливость до предела. Тетя Сьюзи присоединилась, ее острый язык сыпал и замечаниями, и поддержкой, пока мы проходили традиционные формы.

Даже Ху вышел на спарринг со мной, и его удары были точными и беспощадными.

Я был готов.

Мое тело было закалено, а разум обострен.

Но, несмотря на всю подготовку к встрече с отцом этой ночью, мои мысли снова и снова возвращались к Моник — к ее силе, ее страху, ее переменам.

Я сжал кулаки.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошли двое мужчин, держа в руках маленькую, ничем не примечательную коробку. Она казалась почти незначительной, если подумать о том, какой вес имело то, что лежало внутри.