— Мило, очень женственно, — говорит Алла, поправляя складки, хотя ее взгляд кричит: «Сними это немедленно!»

— По-моему, это платье ждет, когда его купит женщина, которая вылезает из торта, — комментирует Юлик, набивая щеки мармеладом.

— А этому ты где нахватался? — хором изумляемся мы.

Я хохочу до слез, примеряя пятое, шестое, седьмое одеяние. Юлик все более умело изображает фэшн-критика, а Алла то помогает мне зашнуровать корсет, то сокрушается, приступая к спасательной операции по извлечению меня из челюстей неподдающейся молнии.

И наконец, происходит чудо!

Не списывая со счетов сектор с вывеской «брак», Алла изучает вешалки и вдруг извлекает бархатное темно-синее платье с укороченной юбкой. Оно напоминает мне безоблачное ночное небо в августе. А его свод усеян падающими звездами. Бархат такой нежный на ощупь, что я не перестаю мусолить юбку в руках. Безупречный крой, изящная отделка. Правда, кто-то из обладательниц пышных форм явно польстил себе, когда пытался втиснуться в этот наряд. Молния сзади не просто расходится — ее вырвали «с корнем».

— Ерунда, починим! Надевай! — командует Алла, и в ее голосе звучат нотки азарта.

Когда я выхожу к зеркалам, в примерочной воцаряется тишина. Даже Юлик перестает жевать. Алла медленно обходит меня кругом, поправляет ткань на плече.

— Берем, — тихо говорит она. — А украшения я тебе из своих подберу.

Я хочу возмутиться. Ну как берем? Дорого же! Опускаю глаза на бирку в поисках ценника и предполагаю, что даже с учетом всех возможных скидок платье окажется нам не по карману.

Но кассир приятно удивляет: на клубной карте Аллы обнаруживается какой-то волшебный накопительный бонус, и мы получаем наряд почти по человеческой стоимости! Уверена, примеряя в лучшем случае вологодские кружева на нашем рынке, меня ободрали бы ровно на такую же сумму. Только там не было бы бархатных банкеток в примерочной, а я бы стояла босыми ногами на грязной картонке.

— Спасибо, — кротко приобнимаю я Аллу. В ответ она начинает сиять.

Я не сомневаюсь, что воспоминание об этом дне запишется на подкорку и будет всплывать в голове всякий раз, когда мир покажется слишком холодным.

Мы обедаем на фуд-корте, таскаем с Юликом друг у друга картошку и болтаем на перебой. Материнское тепло, которое дарит Алла, смешивается с легким безумием выходного дня в компании названого брата. Спектр эмоций, которые я испытываю, греет меня куда сильнее, чем лучи весеннего солнца. Я чувствую себя частью семьи. И в этом главное сокровище.

Недоброе чувство одолевает меня еще на мраморной лестнице отеля, в котором университетские активисты арендовали помещение для банкета. Знаю ведь, что нахожусь не на своем месте: сейчас бы снять все эти жемчуга, накинуть толстовку да прыгнуть на электричку до поселка. Конец апреля, погода великолепная — самое время набрать у бабы Нины мороженого и разыскать на участке Голицыных Юлика. Он наверняка уже построил шалаш, в котором проводит все свободное время. Нырнуть бы в его домик из веток, угостить эскимо и всласть обляпаться шоколадом на пару, а не вот это все. Но я покорно тащусь в актовый зал.

Нарядный танцпол озарен светом хрустальных люстр, звуки классического струнного квартета радуют слух, а вот непрекращающийся звон бокалов кажется неуместной партией в сложившейся симфонии. Тосты льются рекой, бутылки шампанского исчезают из ведер со льдом одна за другой. В воздухе, смешиваясь с разнообразными духами, висит сладковатый запах алкоголя.

Я вижу, как лицо Демьяна меняется, когда он встречается со мной глазами. Все его привычные ужимки сходят на нет, во взгляде сверкает истинное изумление. Он замирает в двух шагах от меня и не находит слов. Молча и пристально он изучает мой образ: от носков туфель, купленных на «Авито», до темно-синего банта, который я с таким трудом закрепила на коротких волосах. Демьян выглядит не грозным старостой, а растерянным мальчишкой, которого поймали за просмотром похотливого журнала.

— Бесстыжева… — обретает он наконец дар речи. — Вера, ну ты просто превзошла себя!

Он берет мою руку осторожно, кончиками пальцев, и на мгновение задерживает в своей, прежде чем поднести к губам и поцеловать.

Я отдергиваю кисть и брезгливо вытираю ее о юбку со словами:

— Знаешь, где эти пальчики только что побывали?

Демьян почему-то решает, что я с ним флиртую:

— Дай-ка поразмыслить… Они скользили вглубь запретного сада? Касались бутона нежной розы?

— Ну какой же ты идиот! — подавляю неприятный спазм, ощущаю, будто проглотила слизня. — А вот и не угадал! Я чесала попу бездомной собаке.

Мозг Демьяна, настроенный на волну галантного флирта, не сразу декодирует шутку, а помешательство на почве чистоты берет свое. Он непроизвольно отшатывается, его взгляд, еще секунду назад томный и уверенный, теперь мечется по мне с мольбой в глазах. Хочет, чтобы я забрала слова обратно. Тыльной стороной ладони он немедленно проводит по губам.

— Ладно-ладно, шучу. Не истери, — выпаливаю я. Спешу успокоить, пока у него не случился припадок.

Он берет меня под руку и ведет вглубь зала, на нас концентрируется внимание шушукающихся сокурсниц. Кто-то даже снимает наше появление на камеру. Хорошо, что Август сам настоял на мероприятии, иначе я бы волновалась за снимки и чувствовала себя неловко.

Слышу шквал восторженных криков: девчонки с факультета — Аня, Лера, Катя — окружают нас с визгом, похожим на разноголосый гвалт чаек.

— Вера! Божечки! — Аня хватает меня за запястье, разглядывая браслет. — Винтаж, что ли?!

— И платье! — Лера даже не трогает его, лишь водит ладонью в сантиметре от бархата. — Ты в нем… ну космос просто.

Катя, самая язвительная и остроумная, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с преувеличенной серьезностью.

— Так, все! Я устала завидовать! Ты говорила, у Августа есть брат? Можешь нас познакомить?

— Кать, ему до тебя еще расти и расти, — улыбаюсь я, а самой на секунду становится грустно. Однажды ведь Юлик и правда вырастет. Не будет таскаться за мной по пятам, звать играть в настолки. Так хочется, чтобы он остался мелким навсегда. — Слушайте, девчонки, вот же у нас староста неприкаянный. Забирайте!

Девушки понуро поджимают губы.

— Да он нищеброд, — шутливо толкает Демьяна в бок Катя.

Барышни весело заливаются, а Сенченко замирает. Привычная самоуверенность внезапно сходит с лица, обнажая уязвимость. От едких слов его броня будто дает трещину, а на поверхность проступает незажившая некогда обида. Он бледнеет, уголки губ мелко подрагивают.

— Ненадолго, — цедит он.

Смотрю на девиц с укоризной. Прекрасно понимаю, что чувствует Дёма, не ясно только одно: как он до сих пор не научился пропускать мимо ушей подобные глупые выпады.

— Знаете. — Слова вырываются из моих уст против воли. Обычно я предпочитаю держаться в тени. — Все мы почему-то измеряем счастье деньгами, в то время как настоящие сокровища — здесь. — Я слегка постукиваю пальцем по виску, намекая сокурсницам на существование интеллекта. — Деньги приходят и уходят, а ум и доброе сердце — это капитал, который не промотать.

Перевожу взгляд на Демьяна, дарю ему теплую улыбку поддержки. Он же, вместо моих дружеских жестов, распознает некое окно «возможностей».

— Отлично, Вера, тогда давай, как договаривались: с меня билет, с тебя балет, — грубая рука с неуместным напором скользит по моей талии. Движение не приятельское, а вызывающее.

— Я не танцую, — отрезаю с шипением. Не могу даже представить, что буду кружиться с кем-то, кроме Августа.

— Да чего ты такая напряженная? — криво усмехается Дёма. — Сейчас помогу тебе расслабиться!

К нам как раз подходит официант с подносом, уставленным узкими фужерами. Демьян берет столько бокалов, сколько может удержать в двух руках. Раздает девчонкам, а один протягивает мне.

Отвожу его руку.

— Не переношу алкоголь.

— Не танцует, не пьет. М-да, Бесстыжева, совсем свою фамилию не оправдываешь. Что бы сказали твои предки!