Я включила холодную воду и долго стояла, пока пальцы не онемели. Хотелось смыть с себя всё — его прикосновения, воспоминания, ту Юлю, которая вчера стояла под дверью любимого, униженную, оскорбленную, раздавленную.

Не помогло.

Я вернулась в комнату, завернулась в одеяло, но стало только холоднее.

Телефон лежал на столе. Пустой экран. Ни звонка, ни сообщения. И почему-то именно в этом молчании было что-то страшно окончательное. Я вздохнула, отложила его в сторону и прошептала в пустоту:

— Всё. Больше не буду ждать.

Хотя и так было ясно — буду. Ненавижу себя за это.

Дверь хлопнула так резко, что я вздрогнула.

— Юля! — голос Лизы эхом прокатился по комнате. — Ты вообще собираешься вставать или решила превратиться в мебель?

Я лежала под одеялом, уткнувшись лицом в подушку. Не ответила.

— Отлично, — буркнула она, подходя ближе. — Я, значит, парюсь на парах, а ты тут устроила жалобный концерт для одной зрительницы — себя.

Одеяло чуть дрогнуло, когда она его отдёрнула.

— Лиза… — простонала я, прикрывая глаза от дневного света.

— Не “Лиза”, а “спасибо, что пришла вернуть меня к жизни”, — отрезала она. — Ты хоть понимаешь, что сегодня пропустила две пары? Преподаватель уже спрашивал, где ты. Я сказала — “умерла от любви”.

Я слабо усмехнулась, но сил даже на сарказм не хватило.

— Пусть думает, что умерла. Так проще.

Лиза закатила глаза, села рядом на кровать.

— Юль, может хватит. Я понимаю, тебе плохо. Но ты не можешь вот так просто лечь и выключить жизнь. Мир не вертится вокруг Никиты.

Я молчала, глядя в окно. Там всё то же — серое небо, только солнышко пытается пробиться сквозь плотные тучи.

Лиза вздохнула, потянулась к пакету.

— Я тебе булочку принесла. С яблоками. Хоть что-то поешь, а то смотришься как персонаж из мультфильма “Труп невесты”.

Я всё же взяла булочку, хотя еда казалась безвкусной.

— И ещё, — сказала она, прищурившись. — Через четыре дня твой день рождения. Четыре, Юль. И я тебе не позволю провести его в слезах под одеялом.

Я вздохнула.

— Лиз, я не хочу праздновать.

— Мне всё равно, чего ты хочешь, — твёрдо сказала она. — Праздник будет. Точка. Мы пойдём куда-нибудь, наденем платье, потанцуем, и ты хотя бы на один вечер перестанешь страдать.

— А если я не хочу танцевать?

— Тогда будешь сидеть и пить коктейли, смотреть, как танцую я, и смеяться над моей тупой походкой. Но ты пойдёшь, ясно?

Я посмотрела на неё.

Она стояла с руками в боки, серьёзная, упрямая, как всегда. И в глазах — та самая смесь раздражения и заботы, которую я любила в ней больше всего.

— Хорошо, — тихо сказала я.

— Вот и отлично, — кивнула она, сразу смягчившись. — А теперь — кофе и перестань выглядеть как трагедия в трёх актах.

Я улыбнулась, едва заметно.

— Спасибо, "мамочка".

— Не “мамочка”, а “лучшая подруга”, — фыркнула Лиза, направляясь к двери. — И, кстати, если ещё раз не пойдёшь на пары, я сама отнесу тебя туда в пижаме.

Дверь хлопнула, и я осталась одна. Но на душе было чуточку легче.

5

На следующее утро я всё — таки заставила себя встать. Не потому что хотелось, а потому что — сколько можно. Сколько можно лежать, думать, жалеть себя, пересматривать в голове одно и то же.

Лизы в комнате уже не было. Ранняя пташка!

Я пошла в душ, потом растворимый кофе, тушь на ресницы — и вроде бы снова человек. Хотя под глазами всё равно тени, а в глазах пустота. Но хоть похожа на ту Юлю, которая живёт, а не на ту, что просто существует.

Лиза, увидев меня, театрально всплеснула руками:

— Господи, воскресла! Аллилуйя!

— Не начинай, — буркнула я, кидая сумку на парту.

— Я не начинаю, я радуюсь. А то уже думала, придётся тебе цветы на могилу носить.

Я хмыкнула, хотя хотелось закатить глаза.

— Очень смешно.

— Уже улыбаешься, — довольно заметила она, ткнув меня локтем. — Прогресс.

На первой паре я честно старалась слушать преподавателя. Делала вид, что записываю, хотя в тетради чертила просто какие-то линии. Лиза то и дело писала мне записки: "Кофе после пар?", "Парень с третьей парты на тебя пялится, клянусь".

Я отвечала коротко, но всё равно невольно улыбалась. И от этой улыбки, какой-то неловкой и редкой, внутри чуть потеплело.

После второй пары она потащила меня в буфет. Купила два кофе и пирожное.

— Вот. Антидепрессант в съедобной форме.

— Я не хочу сладкое.

— Не хочешь — ешь. Я сказала, — отрезала она.

И я послушалась. Просто потому, что спорить не было сил. Кофе был горький, сливки на губах оставили белую пенку. Лиза что-то болтала — про соседку из комнаты напротив, про преподавателя, который опять придирался к курсовым. Я слушала вполуха, но её голос был как фоновая музыка — успокаивал.

К концу дня я уже даже смеялась. Настоящим смехом — не громким, но живым. Когда Лиза перепутала аудиторию и уселась на лекции по философии, где даже темы не совпадали. Она потом вылетела оттуда с таким видом, будто совершила побег из тюрьмы.

— Вот видишь, — сказала она, кивая на меня. — Смеёшься. Значит, не всё потеряно.

Я пожала плечами.

— Может быть.

Когда пары закончились, солнце уже клонилось к закату. Двор института был залит мягким, тёплым светом. Воздух пах пылью, тополем и чем-то ещё — весной, наверное. Настоящей, теплой.

Я вышла на ступени, прикрывая глаза ладонью от солнца. На секунду показалось, что всё действительно становится легче.

Но стоило сделать пару шагов, как я его увидела.

Никита.

Он стоял у ворот, облокотившись на ограду, руки в карманах, взгляд — прямо на меня. Сердце дернулось, будто его кто-то схватил изнутри.

Я остановилась. Не верила глазам. Неужели правда пришёл?

— Юль, — тихо сказала Лиза, следя за моим взглядом. — Не вздумай...

— Всё нормально, — перебила я, не отводя взгляда. — Я просто поговорю.

Она тяжело выдохнула.

— Только без слёз. И если он хоть слово не то — я его прибью. И тебя, за компанию...

Я кивнула и пошла к нему. Каждый шаг давался будто через вязкий воздух.

Он выпрямился, когда я подошла ближе. На лице — неуверенность, будто и сам не знал, зачем пришёл.

— Привет, — сказал он, едва слышно.

— Привет.

Несколько секунд мы просто стояли. Молчали. Вокруг смеялись студенты, кто-то фотографировался, кто-то спорил — а я будто в вакууме.

— Можно поговорить? — спросил он наконец. — Я ждал тебя.

Я сжала ремешок сумки

— Говори.

Он провёл рукой по затылку, вздохнул.

— Я... дурак. Всё вышло не так. Я не хотел, чтобы ты это увидела.

— А если бы не увидела, всё бы продолжалось, да? — спросила я тихо.

Он опустил взгляд.

— Нет. Я хотел поговорить раньше, честно. Просто... не знал как.

Я усмехнулась.

— Тебе было сложно написать одно сообщение? "Юля, всё кончено" — вот и всё.

Он поднял глаза. В них — растерянность и какая-то жалость. Самое обидное — жалость.

— Я виноват, — сказал он. — Но я правда... не хотел тебя ранить.

— Поздно, — прошептала я.

Между нами повисла тишина. Длинная, неловкая, с запахом пыли и вечернего солнца.

Он шагнул ближе, но я отступила.

— Не надо, Никита.

— Юль, послушай...

— Нет, — я качнула головой. — Всё уже было сказано. Там. У твоей двери.

Он молчал, сжал кулаки. Казалось, хотел что-то сказать ещё, но не смог.

Я посмотрела на него последний раз — знакомое лицо, когда-то родное, а теперь будто чужое. И поняла, что боль есть, и никуда она не делась. Просто замаскировалась, под слоем Лизиных шуток. А теперь снова кровоточит.

— Прощай, — сказала я тихо.

Развернулась и пошла прочь. Не оборачиваясь.

Он позвал:

— Юль!...Ну хотя бы выслушай...

Но я не остановилась. Шла к подруге, которая ждала меня на лавочке, грозно скрестив руки на груди.