— Хочешь переспать со мной? А зачем? Думаешь, нашла простака, что станет потакать твоим капризам и горстями тратить деньги на твои прихоти? Ну же! Не стесняйся, в подобных желаниях нет ничего постыдного, милая!

— Я ничуть не стыжусь, Мануэль! Уж так я устроена, что не могу жить без любви мужчины, и, раз уж Теодоро решил посвятить себя этой вяленой рыбе, этой невзрачной мыши, отвергая такую женщину как я, то стоит поискать настоящего ценителя. Согласен?

— Тео говорил о своей любви, но я думал, что он имеет в виду вовсе не Мирену, — озадаченно проговорил Баррейро.

— Меня? — не веря своему счастью тихо спросила Асунта, но Мануэль не заметил выражения её лица и нанёс сокрушительный для гостьи и опасный для себя удар.

— Нет, конечно, нет. Речь шла о другой девице. Ручаюсь, она необыкновенная, раз уж де Карилья ронял слезу подобно юному пажу!

Ярость исказила прекрасное лицо, рука потянулась к декольте и извлекла из него кулон из оникса.

— Вот как… Налей мне вина, Мануэль Баррейро, давай оплачем время, которое я провела с Тео. Оно было прекрасным! А потом ты займёшься со мною любовью, ибо я так хочу!

— Вина? Ты хочешь выпить со мной вина, Асунта? Что ж, я подниму кубок за счастье моего друга и за твоё, прекрасная вдовушка! — королевский любимчик плеснул из потемневшего серебряного кувшина себе и гостье и, не спуская с нее взгляда, пригубил напиток. — Но спать я с тобой не стану. Я ничего не донашиваю за Тео, уж прости!

Обычно стремительная в своей злости Асунта медлила с ответом, раздумывая о чем-то.

— Это вещь Теодоро? — кивнула она в противоположный от себя угол. — Он забыл?

— Где? — беспечно оглянулся Мануэль. — Я ничего не вижу! О чем ты, женщина? — Баррейро встал и сделал пару шагов в направлении угла. — Право, бабская мнительность переходит все границы! Это всего лишь мой плащ!

Черный оникс вынырнул из багровой жидкости и скользнул в декольте, оставляя на нежной женской коже розоватый след.

— Я не обижаюсь на тебя, Ману, хоть ты и стараешься сделать мне больно. Давай выпьем за нашу ненависть друг к другу, ведь она сильнее любви. Куда сильнее!

За окном только занялся рассвет, когда Маша окончательно проснулась. Ощущение огромной потери не оставляло её даже во сне, и девушка проворочалась несколько часов, прежде чем забыться на короткое время. Она села в кровати и обняла колени, прижавшись к ним подбородком. Свадьба. Вчера у него была свадьба. Наверное, был пир. Или что там у них обычно бывает по такому поводу. Вчера она нагрузила себя делами сверх всякой меры: прожарила подушки, выбила пыль из ковров и ковриков, перестирала, а потом перегладила шторы, даже приступила к чистке кухонной утвари, но тётя решительно запретила племяннице прикасаться к сковородкам и кастрюлям, отправив поливать огород. Дядька, ступивший в растекающуюся перед крыльцом лужу, быстренько отнял у Маруси шланг и, развернув за плечи к двери. Толкнул вперед:

— Иди-ка отдохни!

Она правда пыталась отдохнуть. Но даже уснуть толком не сумела.

Маша спустила ноги, нащупала тапочки. Клин клином вышибают, говорят, вот и она найдёт свой клин. Или психиатра. Или то, и другое.

Родные еще спали, дядька не пошел на рыбалку, испугавшись прогноза погоды, обещавшего дождь. На цыпочках, стараясь не шуметь, Маруся оделась и выскользнула из дома. Странное ощущение настигло её в нескольких шагах от родного крыльца: Калиновск словно вымер, легкий туман цеплялся за кусты малины, вырывавшиеся сквозь частоколы палисадников, уже вовсю переговаривались бойкие певчие птички, но петухи еще спали. Маша шла к дому Пантелеевны на автопилоте, отдавшись на волю инстинктов и влекомая одним лишь желанием — еще раз увидеть Теодоро. В обычном состоянии девушка бы знатно струхнула, но сейчас даже не пугалась еще таившейся в закоулках темноты.

В маленькой комнате уже не так сильно пахло травами: проветривание и перетряхивание вещей сделали свое дело, дом понемногу раздышался.

Зеркало тускло поблескивало, отражая полумрак и первые робкие солнечные лучи. Маруся коснулась ладонью его глади и обрадовалась, когда золотые искорки волнами прокатились от середины к краям. Она чуть не закричала, когда увидела Тео. Он сидел за столом и что-то писал, растирая пальцами правой руки морщинки на лбу. Де Карилья был левшой, и почему-то этот факт был приятен Маше. Она считала леворуких людей особенными всегда, начиная с детского сада.

Горела толстая свеча, капающая горячим воском на специальный «воротничок», расположенный на подсвечнике. Уже собравшись окликнуть Тео, Маруся осеклась: из узкой двери спальни вышла девушка в очень красивом, расшитом серебром синем шелковом халате, накинутом на голое тело. Маша заворожённо наблюдала, как между распахнутыми полами проглядывала белая кожа. Незнакомка подошла сзади и положила ладони на плечи Теодоро. Не оборачиваясь, он приник губами к тонким пальчикам своей дамы, и было в этом его движении столько интимности, что Маша вспыхнула от стыда, но отвернуться не смогла, смотрела, как красивый мужчина заканчивает писать и встает, заключая девушку в объятия, как целует её нежно, как спускает с плеч халат, становясь всё бесстыднее в своих ласках, как шепчет что-то на непонятном языке, а потом добавляет по-русски, громко: «Жена моя!» Дальше он подхватил ее на руки и унес в спальню, не закрыв за собой дверь.

Маша сглотнула, осознавая, что отдала бы сейчас все на свете, лишь бы оказаться на месте незнакомки, и решительно вышла из комнатки с зеркалом. Лишь на улице смогла отдышаться и отчего-то со злостью пнула лист огромного лопуха, выросшего вдоль дорожки.

Мирена запрокинула голову, предоставляя ослепительно прекрасное юное тело для его беспощадных страстных ласк, но Тео словно окатили ледяной водой. Желание, едва он вошел в спальню, угасло стремительно, перед глазами всё еще стояла Мария, застывшая у зеркала. Он сделал всё, чтобы она возненавидела Теодоро де Карилью навсегда. Требовательно застонала жена, и новобрачный приник к её лону, чтобы утолить проснувшееся в юной женщине плотское желание.

Гораздо позже, удовлетворенная и сияющая, она словно переродилась. Гордо вскинув подбородок, проходила по комнатам и уже чувствовал себя хозяйкой дома. Отдавала распоряжения слугам, принимала не успевших на свадьбу гостей, постоянно подходила к мужу, чтобы дотронуться или поцеловать в щеку. Пропала робкая наивная девочка, появилась уверенная в себе женщина, и маг впервые задумался, нормальна ли такая разительная перемена в человеке после одной ночи любви?

Ближе к обеду явился Мануэль и, учтиво поприветствовав Мирену де Карилья, неожиданно вручил ей ещё один подарок: из алого бархатного мешочка выпал в маленькую ладошку красивый золотой кулон.

— Оникс? Проклятый камень? — испуганно спросила жена Тео.

— Ну что вы, благочестивая сеньора! Оникс помогает в родах, так говорили древние маги. Клянусь!

Мирена растеряно оглянулась на мужа. И тот благодушно кивнул, забирая кулон у жены и застегивая замочек у нее на шее.

— Посмотри, как он идёт тебе, — шепнул де Карилья.

— Отец всегда предупреждал нас, что…

— Сеньора! Теперь только муж — ваш господин! Забудьте про отца, он в этом доме не властен!

Поймав недоуменной взгляд Мирены, Теодоро мягко попросил оставить их с другом наедине и, когда жена вышла, прикрыв за собой дверь, повернулся к Баррейро.

— Что случилось? Не переходишь ли ты границу дозволенного, Ману⁈

Высокий блондин тут же стал серьезным и придвинулся почти вплотную к Тео.

— Ко мне приходила Асунта и беззастенчиво предлагала себя.

— Ты был пьян, Ману, или тебе приснилось, — пытался возразить Теодоро, уже понимая, что друг не лжёт. — Ты взял её?

— Нет, но чертовски хотел, — негромко ответил Мануэль. — Она пыталась меня отравить, опустив в вино этот самый кулон. Однако в ониксе был не совсем яд. Я заставил эту гадюку выпить из своего кубка, и через несколько мгновений она превратилась в кроткую овцу. Поверь, мне стоило больших усилий не завалить ее прямо на полу, потому что она начала раздеваться и даже…