— По-моему, ты сам не понимаешь, насколько сейчас силён. Насколько чудовищным ты выглядишь для всех Одарённых мира… — повторила она. — Да и не только выглядишь, но и являешься, притом, что они и о четверти того, что ты реально можешь, ещё не знают. Всё, что известно о тебе миру сейчас, это то, что ты показывал на своих «концертах». Но почти все чудеса, что были на них продемонстрированы, можно легко списать на «иллюзии», оптические и наведённые Разумом. Массовые внушения, и преломление света в мелких водяных брызгах. Немного приближаются к пониманию только те, кто лично присутствовал там, а таких немного.

— Был бы я так устрашающ, как ты тут описываешь, мне бы столько Вызовов не присылали, — хмыкнул я.

— Ты про этих несчастных: Олафа, Кардону и остальных? — уточнила Катерина. — Это жест отчаянья. У них выбора другого нет: ты ведь, придя в Парсе за головой Ли, сам, по своей инициативе, без провокаций с его стороны, где-то и как-то выяснив его местоположение, которое он, кстати, совсем не афишировал, чётко показал, что никого из них в покое и в живых не оставишь. Что «время виселиц и гильотин», объявленное тобой на весь мир в Сузах — не пустые слова, а чёткое, конкретное и недвусмысленное объявление им войны. Хотя, знаешь, нет: «война» — не подходящее слово, охоты на них четверых! Что, очень скоро ты придёшь и за головами каждого из них.

— И поэтому они лезут «под нож» сами? — выгнул одну свою бровь я. — Как-то это глупо с их стороны.

— Ты, просто, не был на их стороне, Юр, — серьёзно посмотрела на меня Катерина. — Время, Юр, время! Весь твой короткий, но насыщенный путь показал, что время играет на твоей стороне. Что, чем больше его проходит, тем невообразимо, нечестно сильнее ты становишься. Что, больше тебе никак и ни за что нельзя давать времени на развитие. И, если они не убьют тебя прямо сейчас, хоть ты уже и достаточно силён, раз уж не смогли, не успели сделать этого вчера, то завтра, через неделю, через месяц — у них не будет на это даже призрачных, исчезающе малых и лишь теоретически возможных шансов. Ты их просто раздавишь. Ведь, если уж проворонил «чайник», не успел сжечь «танк», то теперь одна надежда — не считаясь с силами и потерями, уничтожить выросший и отъевшийся «бронепоезд», пока он не вырос вовсе в непробиваемый «дредноут». Иначе, потом станет уж совсем-совсем поздно… Вот они и едут к тебе сейчас, пока ты, хоть и «оперился», но ещё не «расправил крылья», в последний и решительный бой.

— Умирать они едут, — поморщился я. — Шансов у них и раньше не было.

— Но они-то об этом не знают! — хмыкнула Катерина. — Тем более, они же не поодиночке с тобой драться собираются, а всем скопом. Не удивлюсь, если и ещё кого-то сумеют подписать под это дело. Ты, вообще, читал их Вызов? Или только по фамилиям глазами пробежался.

— Идиотизм какой-то! — не выдержал, и взорвался я, увильнув от ответа на её вопрос, ведь было как-то не слишком удобно признавать её правоту — именно, что не читал, а лишь по фамилиям пробежался. Ну а что? Английский мне не родной язык, пусть мне и поставили худо-бедно произношение, но письменная речь всё ещё требует довольно сильного напряжения мозгов и внимания, чтобы, как следует, со всеми тонкостями, понимать, что там написано. А напрягаться мне было неохота.

Да и, раз уж пошёл у нас такой «вечер откровений», то…

— Почему нельзя просто поговорить? По-хорошему? По-простому? По-человечески? — просто, прийти и поговорить? Со мной, а не с моим образом, созданным ими в их головах по непроверенным сведеньям, собранным тут и там?

— Поговорить? — удивилась она.

— Именно! Поговорить! — сложил руки на груди я. — Разве, это так сложно? Ведь, всё моё «восхождение», вся «Гениальность» — результат того, что меня не хотели оставить в покое! Если бы все эти высокомудрые идиоты не пытались меня постоянно убить, задавить, ликвидировать, подставить, я бы совершенно спокойно остался всё тем же «чайником»! У меня бы даже Дар не проснулся, если бы от меня просто отстали! Жил бы сейчас в своей квартирке в Москве, ходил бы, как нормальный подросток в школу, по выходным, пел бы с Милютиной весёлые песенки в её маленькой студии. Пользовался бы популярностью, разве что у одних только москвичей…

— Ну, не все «идиоты», — вернулась на несколько мгновений улыбка на лицо Катерины. — Некоторые это делали совершенно сознательно — именно, чтобы тебя расшевелить и простимулировать твой рост.

— Отец? — хмыкнул я. — Знаю.

— И Борис тоже, — сказала она.

— Борис? — нахмурился я. — Он-то каким боком? Ему это зачем?

— Потому что я ему так сказала.

— Ты?

— Обязанность Учителя: максимально раскрывать потенциал своего Ученика, — наставительно сказала Катерина и даже пальцем указательным покачала. — Любыми способами и методами.

— Да про тебя-то я знаю, — отмахнулся от неё, а потом вспомнил, что «откровения» её об этом не случались в этой жизни, они остались в одной из моих «итераций», и для неё никогда не происходили. Так что, фраза эта, и та пренебрежительная лёгкость, с которой я её бросил, для неё должны были быть… неожиданными.

— Что ж, — грустно улыбнулась она. — Значит, я не настолько гениальный Учитель, каким себя считала.

— Ну, не стоит преуменьшать, — решил немного подмазаться к ней я. — Моя нынешняя живучесть — это только твоя и исключительно твоя заслуга. Учитель ты… экстремально хороший.

— Что ж, — без веселья улыбнулась она. — Значит, время пришло для последнего моего урока. Когда ты усвоишь его, мне больше нечему будет тебя учить. Ведь я и сама большего не умею.

— Урок? Ещё один? — напрягся я.

— Да. Приступим. Не будем тянуть время. Ночь коротка, а тебе ещё во Дворец возвращаться…

Император всё-таки нырнул в унитаз — настроение было как раз для этого. Хотелось нажать на метафизический слив, и, чтобы поток воды, хлынувший сверху, унёс из моей головы это воспоминание, эту палитру эмоций, чувств — она была слишком тяжела и сложна для того, чтобы оставлять её в своей душе. Слишком близка она была к чувству… вины. Хотя, вроде бы, винить-то мне себя и не в чем, но заставь, блин, свою душу поверить в это! Заставь, если она не хочет и начинает ныть…

Урок… последний урок Катерины был прост, сложен, важен и бесполезен одновременно. Урок изменения тела. Урок изменения внешности.

Не буду подробно рассказывать, как проходил процесс обучения — он скучен. И занял, по итогу, чеса четыре подряд, никак не меньше. Был, при этом, морально весьма изнуряющим и… болезненным. Ведь, одно дело, когда ты ломаешь и потом воспроизводишь своё собственное тело, свой собственный образ, используя его «слепок», вытащенный из «памяти воды» или из «всеобщего информационного пространства», из «ноосферы планеты», да не важно, как это называть, главное, что это довольно жёсткий ГОТОВЫЙ образ. Отточенный и отлаженный, гармоничный и сбалансированный. А вот то, чему в этот раз учила Катерина — это было произвольное, самовольное изменение, перекраивание тела — той самой, запредельно сложной биологической машины, устройство и тайны которой веками изучают умы человечества, но, всё ещё не могут осилить и сотой их части. Естественно, что при произвольном её перекраивании неизбежны ошибки. А ошибки в строении тела — это боль, дисбалансы, болезни, мучения и последующая смерть. Если бы я уже, к началу этого урока, не умел существовать в виде сознания, помещённого в водный объём без тела, как такового, и не был способен в считанные секунды восстановить своё тело из «аварийного бэкапа», то такие эксперименты закономерно ей бы и закончились.

И я понимаю, почему Катерина так долго приберегала эти знания, почему решилась их мне выдать только сейчас, в самом конце, а не раньше. Хотя, казалось бы: что опаснее: отрубание головы, прохождение сквозь решетку или небольшое изменение роста или цвета глаз? Вроде бы ответ очевиден — что-то из первых двух. Ан нет: первые варианты — это быстрая смерть, это экстренная «полевая» хирургия. Тогда как последний — это накапливающиеся ошибки, которых не видно и незаметно сразу, но они приводят к ухудшению состояния постепенно. Убивают медленно. Повторюсь: незаметно. Ты не замечаешь, как становишься слабее, как деградируешь и загоняешь себя во всё более и более глубокую яму. И исправить навороченное может только полный откат к бэкапу. Никак иначе. К сожалению, этого не понимают в мире писателя те несчастные мужчины и женщины, что обращаются к пластической хирургии в поисках красоты и утерянной молодости, а находят потом лишь боль, болезни, мучения, уродство и агонию. Каждой последующей операцией, проводимой, чтобы «исправить» ошибки или недоделки предыдущей, загоняя себя в эту яму лишь глубже, глубже и глубже…