В общем, проблема была в словах… Но, слова — это не проблема, когда ты под кайфом! Слова льются сами, причём, сразу из моей головы в глотки выстроившихся на площади зрителей, поравнявшихся на знамя, что развевалось на шпиле самого высокого купола Императорского Зимнего Дворца. Знамя, что с каждой новой нотой и с каждым новым словом стремительно алело…

— 'Империи Сила сметает врагов

Рвёт цепи сомнений, срывает покров

Пылай Император! Довольно терпеть!

И гимн наш Имперский весь мир будет петь!

Под Красное знамя, в единый союз

Всех объединяет Великая Русь!

Несокрушимый мир прав и свобод

Построит могучий единый народ наш

Веди за собою достойных сынов

Веди за собою, достаточно слов!

Пылай Император! Сжигай силы тьмы

Будем бороться за правое дело.

Вперёд же во славу Великой Страны

И Красному Знамени будем верны.

Проложим Империи к звёздам пути

Пылай Император! Веди за собой нас'…

И я пылал. Буквально, столбом Белого Пламени. И стёкла дрожали, трескались во Дворце и штабах… и всё это снималось на сотни камер со всех возможных и невозможных ракурсов. Снималось и отправлялось в эфир, в другие, сопредельные страны… и понять неправильно, заложенный в этот вот Гимн посыл… было невозможно.

Зал собраний Боярской Думы был… довольно уютным. Нет, правда: не самое большое помещение с высоким сводчатым потолком, несколькими окнами по обеим его сторонам. Причём, не витражными, а самыми обыкновенными окнами с обыкновенными белыми деревянными рамами, выкрашенными белой масляной краской, с широкими белыми деревянными подоконниками, на которых сверху стояли… горшки с цветами. А на самих окнах — белые кружевные, «деревенские» занавесочки.

Само помещение имело прямоугольную, почти квадратную форму, было хорошо освещено, комфортно натоплено, и вход в него был только один. Он же являлся и выходом: крепкая дубовая дверь на кованных металлических петлях, пробитая толстыми металлическими полосами — ухоженная, чистая, лакированная и исправная. Внутри: досчатый, даже не паркетный пол. При этом, ровный и даже не скрипучий. А, если сосредоточиться на нём повнимательнее, то станет ясно, что он ещё и тёплый.

Из мебели: много кресел и диванчиков, образующих круг, в центре которого пустое пространство. Разных кресел и диванчиков, никак не объединённых каким-то общим размером или дизайном.

О дизайне в этом зале вообще никто не заботился. Повторюсь: он был на удивление простым и уютным. И все кресла с диванчиками, которые тут стояли, имели главную отличительную черту — они были крепкими и удобными. А ещё старыми и немодными.

Напротив входа, на почётном месте, «во главе», стояло самое массивное из них всех. И, судя по виду, самое старое из них. Монументальная такая штука: дубовая, из толстых брусков, с высокой спинкой и довольно умелой, хоть и незатейливой резьбой на этих вертикальных брусках, с широкими гладкими подлокотниками. При всём, при этом, оно даже лаком покрыто не было: просто дерево, гладкое, отполированное, старое, но ничуть не утратившее ни крепости своей, ни внешнего вида.

А ещё, оно оказалось удивительно удобным, когда я в нём устроился: приятная тканевая обивка, мягкий наполнитель, подходящие под мой рост и габариты размер — прям, как на меня делали!

Хотя, если честно, в том состоянии, в котором я вчера в этот зал вошёл, мне бы и голая скала комфортным местом показалась — настолько я был перекачан вниманием толпы, настолько находился в неадеквате и на душевном подъёме.

Это ведь было сразу после того, как отзвучал новый Имперский Гимн. Буквально: и трёх минут не прошло.

Добавлять что-то к своему концерту после настолько высокой ноты, я посчитал лишним. Поэтому скомандовал: «Вольно! Разойдись!» и, подхватив под локоть всё ещё слегка пришибленную Алину, быстрым уверенным шагом проследовал ко дверям Дворца, одновременно с тем, как плавно опускалась и выравнивалась поверхность площади, до этого служившая мне сценой.

Концерт я мог утром посмотреть в записи — их было предостаточно. Даже труда особого прилагать не требовалось: на всех новостных сайтах, по всем каналам, на всех видео-платформах. Что называется: «из каждого утюга». Но вот то, что происходило дальше, не снималось уже никем. Да и как могло быть иначе? Кто бы осмелился с камерами сунуться за мной сначала в сам Дворец, а после и в «святая святых» местной политической власти — в зал собраний Боярской Думы? Империя — это вам не Федерация, здесь такие вещи публичными не являются — здесь властьпридержащие у народа не спрашивают и перед народом не отчитываются. Даже формально. Только доводят потом принятые решения, обязательные к исполнению. А как эти решения были приняты, в результате каких игр, интриг, обсуждений и компромиссов — народа не касается.

Хотя, оно и в Федерации, не сказать, чтобы мнением народа так уж интересовались, но там, хоть вид делают. Здесь же… на притворство и игры в «демократию» никто время и силы не тратит: во Дворце съёмка только по специальному приглашению и на определённых публичных мероприятиях. То есть: не в этот раз! И, чтобы восстановить события вчерашнего дня, возможно полагаться только на собственную память. «Взгляда со стороны», к сожалению, не будет.

Сегодня, в том же зале, меня опять ожидала Боярская Дума, только в ещё более полном, чем накануне составе — за ночь успели доехать ещё Князья в добавление к тем, кто уже был вчера. Событие-то это, со сменой Императора, произошло внезапно, без предварительной подготовки, и развивалось всё настолько стремительно, что удивительно — ещё хоть кто-то успел в Зимнем собраться за то время, что я из Персии в Питер летел на теперь своём самолёте — а это всего семь или восемь часов. Может быть, даже меньше: только правителям близлежащих Княжеств и удалось.

Они ждали меня в помещении, которое, как я уже упоминал, оказалось удивительно уютным и даже, не побоюсь того слова, домашним: цветочки, занавесочки, диванчики, креслица, коврики… о! Даже печка в одном из углов помещения обнаружилась. Ещё и натопленная, распространяющая по залу едва уловимый приятный аромат дров и дымка. А на стенах никаких обоев, только штукатурка, расписанная красными и синими орнаментами.

Алина со мной в этот зал не ходила, ни вчера, ни сегодня. Не принято было сюда женщинам заходить, когда мужи собираются. За исключением, наверное, только Екатерины, в те времена, когда она ещё именовалась Великой и носила титул Императрицы. Хотя, поручиться за это я не могу — не знаю, не жил в то время, а спрашивать у других… постеснялся как-то.

Алина отправилась сразу в отведённые ей здесь покои — одни из тех, которые использовались Царской Семьёй во время их нечастых посещений этого здания. Кажется, раньше это были покои жены Бориса… Но мне было всё равно. В моём малоадекватном перевозбуждённом состоянии, я просто приказал приготовить ей покои рядом с моими и проводить её туда. Возражать или как-то ещё перечить мне не осмелились. Не в том я был настрое, чтобы у кого-то даже мысль о лишних вопросах, тем более возражениях, могла бы возникнуть.

Вот и получилось, что в зал собраний Боярской Думы я вчера ввалился один… в чёрных доспехах, чёрном плаще, с мечом на поясе и со шлемом «Дарта Вэйдера» на сгибе локтя левой руки. «Доспех» не был полной копией костюма жизнеобеспечения Вэйдера, просто стилизован под него. А так: никаких приборов и мигающих лампочек на грудной панели не было — только простой глянцево-чёрный нагрудник, как у кирасиров. Смысл мне было с приборами заморачиваться? Но в остальном: да, очень похоже. По крайней мере, общая стилистика выдержана хорошо. Оценить это я сегодня имел возможность и при просмотре записи концерта, и… рассматривая эти доспехи в живую — они валялись в моей спальне рядом с кроватью. И это были именно доспехи — Артефакт. Причём, тоже «пробуждённый».