Человек в чёрных доспехах вскинул вторую свою руку, распростёртой ладонью к земле, к площади и «надавил» ей, приплющив сразу всю Гвардию на площади, опрокинув их давлением на колено. Не устоял никто. Ведь следующим движением жестом, чёрный человек опрокинул на колени вообще всю площадь.

И вот так, под бьющие по нервам звуки «Имперского марша» он опустился на сцену в центре площади, переполненной стоящими на коленях перед ним людьми.

Опустился, погасил свой вызывающий суеверный ужас красный клинок, оказавшийся обычным длинным металлическим дзянем, который он тут же спокойно воткнул рядом с собой в камень сцены, оставив покачиваться рядом с его ногой. Затем этот человек медленно поднял руки к своему глухому шлему и так же торжественно медленно его со своей головы поднял… оказавшись мной.

Снятый шлем был подвешен на специальный крюк у пояса. Меч выдернут из камня и убран в ножны.

Я обвёл не смевших до сих пор подать голоса коленопреклонённых людей, воздел перед собой длань и громоподобно (усилив чем-то свой голос) произнёс.

— Я — отныне ваш Император! — затем щёлкнул повелительно пальцами, и «Звёздный разрушитель», обдав всех собравшихся внизу ветром, стремительно умчался в небеса. Вперёд, вверх и куда-то выше, дальше, за пределы атмосферы. Не важно куда.

Ведь я же на земле остался. И это было страшнее, чем какой-то там крейсер, способный орбитальными бомбардировками превращать живые планеты в безжизненные пыльные космические камни.

— Я — ваш Император! — повторил я, который в чёрном и на экране. И никто не посмел даже пикнуть. Кажется, даже дышать постарались через раз. Или это им дышать не давало моё продолжавшееся давления, прижавшее их к земле?

Грозный я, что на экране ноутбука стоял на красной дорожке в чёрных глухих доспехах и чёрном плаще, обвёл придавленных к земле людей тяжёлым взглядом. Потом щёлкнул пальцами на левой руке, подняв её вверх чуть выше плеча. И музыканты, получившие вместе с этим щелчком Ментальный приказ, преодолевая себя, начали подниматься с колен и брать на изготовку свои музыкальные инструменты. Ещё один щелчок, и над площадью полились быстрые «разгонные» аккорды гитар.

— Кто сказал, что страсть опасна, доброта смешна,

Что в наш век отвага не нужна? — поднеся к губам микрофон, что так и не потерялся во всех перипетиях, начал выводить голосом слова я. Голосом, подражавшим теперь Кипелову, а не Эдди.

Хотели люди на площади того или нет, но привлечённые новыми звуками, они начали поднимать глаза от земли на меня. Поднимать и прилипать ими к моей фигуре.

— Как и встарь от ветра часто рушится стена.

Крепче будь и буря не страшна… — продолжил я петь, постепенно разгоняясь и повышая громкость своего голоса.

В этот раз, не было никаких спецэффектов. Ничего не взрывалось, не искрило, я просто пел. А рядом со мной первой из всех с трудом поднялась на ноги Алина. Поднялась и встала рядом, сделав полшага так, чтобы оказаться чуть-чуть позади меня. Рядом, но чуть позади — так как и всегда.

Гитарный проигрыш закончился, и я продолжил.

— Кто сказал один не воин, не величина,

Кто сказал другие времена? — непонимание в глазах смотрящих на меня людей постепенно сменялась какой-то задумчивостью. Выражения лиц постепенно твердели.

— Мир жесток и неспокоен, за волной волна

Не робей и не собьет она… — закончил я первый куплет и перевёл дыхание, приготовившись к самому главному: к припеву. Вдохнул поглубже и…

— ВСТАНЬ! страх преодолей,

ВСТАНЬ! в полный рост, — вложил я в свой голос столько сил и своей энергии, что даже самого меня проняло. Что уж говорить о людях на площади, что всё это время продолжали стоять на коленях. До этого момента!

Не-е-ет! Я не убирал своего давления! Разве что, немножко его уменьшил, ослабил, но самую малость. И именно поэтому, первая попытка подняться под слова припева, у них провалилась. Они не смогли этого сделать. Не смогли встать.

Ну, а кто говорил, что это должно было быть легко? Что даётся легко — не ценится.

— Встань, на земле своей, — мощно топнул я ногой по камням сцены одной ногой и переступил другой, пошире их расставляя и, словно бы врастая в поверхность, утверждаясь на ней. Одновременно с этим, сама сцена немного подросла в высоту. Немного, но вполне заметно. Достаточно, чтобы иллюстрировать моё пение.

— И достань рукой до звезд! — вскинул я свою руку вверх, привлекая внимание собравшихся внизу к небу, на котором, посреди яркого дня, начали проглядывать сквозь его синеву гвоздики звёзд. Как такое могло быть возможно? Не знаю. А, как, до того, луна появлялась? Я просто желал этого, и вкладывал в это желание достаточно энергии своего Дара. Всех своих Даров. Или, правильнее будет, всех Стихийных проявлений своего единого Дара. И, как-то даже, не горю особым желанием разбираться, что именно срабатывало и в каких пропорциях — я, просто, это делал. Хотел и делал. И оно получалось. Не могло не получиться на таком мощнейшем допинге.

Очередной инструментальный проигрыш закончился, и я продолжил петь, временно опустив левую руку от неба к сердцу.

— Кто сказал живи покорно не ищи руна,

Не летай и не ныряй до дна? — а лица людей на площади становились всё более суровыми. Причём, плевать уже, мужские это были лица, женские или даже детские. На них начинали читаться признаки напряжения всех сил. И я это не только видел, но и чувствовал. Я чувствовал их сопротивление.

— Сталь легка, судьба проворна; грош тому цена

Кто устал и дремлет у окна… — и снова выдохнуть, чтобы максимально набрать воздуха в следующий момент для мощного припева.

— ВСТАНЬ! страх преодолей,

ВСТАНЬ! в полный рост, — припев получился ещё сильнее, чем предыдущий. И он действительно создал порыв к тому, чтобы ещё больше напрячь все свои силы и, таки, воздеть себя на ноги!..

Но! Не-е-е-ет! Не тут-то было! Не так быстро, ребятки! Вы собрали силы, а я усилил давление, снова опрокинув вас на землю, не дав подняться. Нет уж, рано! Надо приложить больше усилий, надо внутренне загореться!

Не удивлюсь, что в перспективе, по прошествии времени, выяснится, что у кого-то из тех, кто сейчас пытался воздеть себя на ноги, даже проклюнется росток Дара… может, проклюнется, может — нет. Не важно, не было у меня такого умысла. Я на подобный исход не рассчитывал. Мне, если честно, было плевать. В тот момент, вообще на всё было плевать. Я пел! И я творил своё Шоу, в котором участвовали эти тысячи людей. Активно участвовали! С полным погружением и вовлечением.

— Встань, на земле своей

И достань рукой до звезд! — снова взлетела к небу моя рука, а сцена ещё немного подросла. И одна из звёзд… оказалась так близко от моей кисти, что, казалось, ещё чуть-чуть потянись, и можно будет коснуться её пальцем.

Снова длинный музыкальный перерыв в пении, за время которого, люди на площади, продолжали наливаться решимостью и усиливать своё сопротивление моему давлению.

— Кто сказал борьба напрасна, зло сильней добра?

Кто сказал спасайся, вот нора? — снова опустил свою руку к сердцу я, продолжив выводить слова старой, но мощной песни, ставшей уже легендарной в мире писателя группы — «Ария». Или ВИА «Ария», как она называлась раньше.

И напряжение на площади достигло того уровня, что уже сам воздух вокруг коленопреклонённых людей с поднятыми к небу суровыми лицами начинал мяться и потрескивать. Или это трещали от натуги их напряжённые мышцы в телах? В ногах особенно. Достаточно было песчинки, легчайшего пёрышка, чтобы всё это лопнуло, но… не-е-е-ет! Рано! Ещё рано! Можно удержать ещё чуть-чуть, буквально на несколько коротких строчек.

— Путь тяжел, но цель прекрасна, как огонь костра

Человек, настал твой час, пора! — всё, дальше держать уже было невозможно. Даже, если бы я приложил всю свою нынешнюю мощь, удержать людей на коленях дольше я бы не смог. Тут стоял выбор: или расплющить их всех в фарш, или позволить встать. Среднего уже не было дано. Я же их всех сам настолько эмоционально накачал, что они сейчас были бы готовы умереть, но не сдаться, не остаться на земле. И, наверное, даже не столько я сам, сколько слова песни, и эта коллективная настроенность тысяч людей на одну общую волну. Когда тысячи маленьких сил, тысячи маленьких воль синхронизируются и сливаются в одну Силу и одну Волю, нет в мире ничего, что не смогла бы совершить эта единая коллективная Воля: нет такой преграды, которую она не смогла бы сломать, нет такого чуда, которое она смогла бы воплотить, будь это даже воскрешение из мёртвых или поворот времени вспять. И даже я тут ни при чём — я лишь фокус этой Силы, направляющая этой Воли, её острие, физическое её воплощение.